Убийца снов - Романы - Тексты - Произведения - Андрей Дашков
Андрей Дашков
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Романы [14]
Повести [17]
Рассказы [41]
Стихотворения [32]
Форма входа
Поиск
Главная » Файлы » Тексты » Романы

Убийца снов
25.10.2015, 17:35

Андрей Дашков

УБИЙЦА СНОВ

(КАЛЕНДАРЬ СНОВ - 3)

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают словно дым

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь – о да, весь шар земной.

И как от этих бестелесных масок,

От них не сохранится ни следа.

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.*

Уильям Шекспир

 

Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому

кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому

что они пренебрегают мерами предосторожности.**

Альбер Камю

---------------------------------------------------

* Перевод М. Донского.

** Перевод Н. Жарковой.

---------------------------------------------------

Пролог – сумеречная фаза

Все, что делало этот город моим, исчезло. Люди, здания,

запахи, звуки. А то, что осталось, мне уже не принадлежит.

Я путешествую во времени, ныряю вглубь, выныриваю на

поверхность, словно археолог, и надеюсь отыскать разгадки

забытых секретов или же путеводители для моих будущих

странствий. Но ничего подобного мне найти не удается.

Никому не дано удержать прошлое и заглянуть в будущее.*

Скотт Фрост

-----------------------------------------------------

* Перевод Т. Шишовой.

-----------------------------------------------------

Даже спустя десяток лет Максим Голиков так и не может вспомнить, каким образом ему удалось выбраться из психушки. Черное пятно в его личном календаре простирается от неразберихи и апатии конца 90-х до четвертого года нового столетия, изрядно забрызгав еще много страниц, но об этом он как раз жалеет менее всего. Все происходившее раньше – имеется в виду его житье-бытье в одной палате с убийцей-психопатом Морозовым, безобидным «художником пера» и еще более безобидными молодыми подонками из «Менструального цикла» – представляет собой пунктирную линию, штрихи которой отмечают события важные или довольно никчемные и перемежаются пустотами продолжительностью от нескольких минут до нескольких суток. Но и это лишь приблизительно, ведь, пытаясь вспомнить утраченное, он может судить об отрезках времени только косвенно, а о случившемся с ним – с чужих слов.

В любом случае он очутился на свободе, так и не избавленный от постоянного ощущения опасности. Спасает от окончательного параноидального измора лишь то, что вся его прежняя, настоящая, добольничная, украденная кем-то жизнь давно сделалась для него подобием тени на стекле: он всматривается в эту тень, с отчетливым холодком понимая, что тень ему не принадлежит, и в то же время не может разглядеть, чья же она: то ли человека, который пытается заглянуть из царившей снаружи тьмы в освещенный дом и, вероятно, вернуться домой; то ли это тень бродяги, навеки лишенного дома, покоя и даже памяти о лучших днях, приблудившегося в тщетных потугах оборвать странствие, которого и врагу не пожелаешь.

Образы Клейна, Виктора, Ирины Савеловой порой посещают Макса в его одиночестве, однако обладают при этом субстанцией полузабытого сна, что делает существование в последние годы бывшего пациента психушки почти безболезненным. За это он благодарит судьбу и молится какому-то невнятному богу исчезновений, чтобы никто и не вернулся. Он, конечно, догадывается, что это плохая, недостойная, кощунственная молитва – ведь он выжил только благодаря кое-кому из отвергаемых им призраков памяти, -- но ничего не может с собой поделать. Неприязнь взаимна: память отказывается пускать его в свои подвалы (а может, он забыл код или потерял ключ), однако тело что-то помнит, как будто пережитый им ужас покрыл кожу нездешним загаром, пепел въелся в волосы и плоть, отрава на долгие годы осела в костях скелета.

Иногда по утрам Макс подолгу ищет себя среди незнакомцев, пытающихся подсунуть ему подделку, завладеть телом, обмануть его, доказать, что каждый из них – это он, Голиков, и есть. Словно неприкаянная зарвавшаяся душа решает, куда ей вселиться, да и стоит ли вообще вселяться в жилище с сорванной крышей. Нельзя отпускать ее слишком далеко и надолго в лабиринт сновидений; однажды, может статься, она не найдет дорогу обратно…

Опасность заключена в тончайшем налете прошлого, который лежит на всем, что окружает Макса, и почему-то заметен только ему. Стоит Голикову прикрыть глаза, как он начинает видеть слабое золотистое свечение, падающее на людей и предметы. В этом зыбком свете они отбрасывают совсем другие, пугающие тени.

Максим догадывается, что мир, в котором он живет сейчас, -- всего лишь ширма, прикрывающая тот самый лабиринт, из которого он чудом выбрался, потеряв нечто очень ценное. Скорее даже потеряв себя. Возможно, поэтому он ощущает теперь такую пустоту вокруг и внутри, словно обитает в доме без мебели, а людей здесь заменяют говорящие манекены-автоматы. Некоторые из них – игровые. Такие себе двурукие бандиты, после встречи с которыми потеря денег покажется самой незначительной из проблем. Правда, в доме есть и комната без дверей и окон, которая давно его интересует. Он вычислил ее существование – хотя и не понимает, когда и как. Пока он уверен в одном: там спрятана некая тайна – не исключено что тайна его жизни и смерти. Он надеется когда-нибудь проникнуть туда, но не владеет нужным способом. Вернее, владел когда-то, но забыл, как это делается. И вот он со страхом ждет. Против собственной воли он перебирает произнесенные кем-то слова, старые вещи, книги, контуры лиц, мучительно пытаясь нащупать спусковой крючок в заржавевшем механизме памяти, который, сработав, освободит его… или убьет окончательно. Этот «механизм» -- какой угодно, только не защитный. Не тот, что заботливо оберегает хозяина от новых потрясений. Не тот, что преподносит хорошо забытое старое лишь тогда, когда оно полностью потеряло силу зла, безумия и разрушения. Для этой силы нет ничего слишком хрупкого и ничего слишком хорошо забытого. Поэтому Макс может смело рассчитывать на то, что рано или поздно все вернется – спустя годы или десятилетия. Доживет или не доживет он до этого момента, он не знает. Но твердо верит: не ему это решать.

Зато сны – другое дело. В конце концов, для тех, кто умеет перемещаться в сновидениях, все сводится к выбору: умереть или исчезнуть.

Как раз об этом он вспоминает одной новогодней ночью, когда уходящий на дно обреченный город пускает напоследок разноцветные пузыри фейерверков. Макс лежит в своей темной комнате, и под доносящийся снаружи грохот перед ним вдруг всплывает слово «Лиарет», будто начертанное голубым неоном в бархатистой тьме. А потом еще два: «Черная жемчужина».

Некоторое время он размышляет о том, что они означают, и в какую-то секунду понимает, что это уже никакая не явь. Наяву он мгновенно связал бы надписи с резней в Лиарете и с перестрелкой в принадлежавшем Виктору клубе, которые имели место, соответственно, в его третьей и первой жизнях, а между ними была еще вторая – пожалуй, самая приятная в некоторых отношениях, но зато и самая короткая…

Да, ему есть что вспомнить, даже в состоянии усеченной памяти. Он вспоминает места и обитающих там существ – но не такими, какими они представляются на поверхностный взгляд, а с точки зрения иерархии Календаря Снов. С точки зрения убежищ, союзников или вероятных угроз. Между ними очень тонкая, порой вовсе исчезающая грань. Одно перетекает в другое незаметно, в соответствии с запредельной логикой сна. Макс предается занятию, которое отчасти напоминает нисхождение во внутриутробный период с целью преодоления родовой травмы. Его травма – это пребывание и «лечение» в психушке. Сейчас он кажется самому себе безнадежным инвалидом, но внутри Календаря возможно все. Даже отрастить себе новую руку. Или новую душу…

Внутри, но не снаружи. А разве есть хоть что-нибудь вне? Есть, и Макс это чувствует. Старина Клейн намекал (только намекал!) на что-то такое. На Полусмерть, не принадлежащую ни одному из сегментов Календаря. На Черное Дно – столь же милое местечко. На реанимированные электричеством, заторможенные кошмары обители коматозников… Даже во сне Макса охватывает страх перед частичным возвращением памяти. Он презирает себя за это, но как никогда согласен с банальщиной типа «меньше знаешь – лучше спишь».

Пора просыпаться. Он поворачивается спиной к раскинувшемуся перед ним гигантскому лабиринту и направляется к выходу, который все еще виден и все еще недалеко – хотя и гораздо дальше, чем казалось почти случайному визитеру Голикову. Не поздно вернуться, не обращая внимания на смутно знакомые голоса, которые зовут его из оставленной им трясины темноты. Молят о помощи, просят, проклинают и заклинают всем святым. А что тут есть святого? Может быть, Герцог (ш-ш-ш!!) уже причислен к лику или по крайней мере коронован?

Хороший знак. Он может спокойно (ну, почти спокойно) думать о Герцоге. Это потому, что опасность по-прежнему далеко. Но, возможно, ближе, чем ему кажется. Ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с… С чем?

Голиков уже по эту сторону сновидения. Он возвращается к так называемой реальности, идентифицирует ее – что уже само по себе неплохо. Препоганенький осадок отслаивается от головы и спускается куда-то в желудок и кишки, не вызывая тошноты, но напоминая о совершенной легкой прогулке. То, что Максим сделал это, не прибегая к препарату Клейна, нисколько его не радует. И хотя внешне он ничего не делает (ведь ничего не изменилось, не так ли?), он начинает всерьез готовиться к новой гонке на выживание.

Готовится исчезнуть, когда придет час умереть.

СЕГМЕНТ 1

Тогда я понял, что рано или поздно, но я туда вернусь, пусть

только кончится мое упрямство <…>, -- потому что корка хлеба,

съеденная в страхе, все же лучше, чем ничего.*

Грэм Грин

---------------------------------------------------------

* Перевод Е. Голышевой и Б.Изакова.

---------------------------------------------------------

Фаза 1/1

Предчувствие перемен витало в воздухе подобно запаху с бойни. Потенциальные жертвы, наделенные обостренным чутьем, уже кривили носы, но предпочитали не замечать очевидных вещей; с этим было бы тяжело жить и почти невозможно выжить. Плохие ожидания доводили кое-кого до беспробудного пьянства, иных – до суицида, означавшего всего лишь, что ожидания перестают быть только ожиданиями, а уж несбыточными их никак не назовешь. Немногие все еще уповали на спасение, которое должно прийти неведомо откуда, но упускали из виду, что бесконечность (если таковая вообще существует) лежит где-то за пределами их существования.

*    *    *

С некоторых пор Максим Голиков почти ежедневно подолгу бродил по городу. Смысл был в накоплении усталости – такой, которая спустя часы неподъемной тяжестью и непроницаемостью влажной глины запечатает бутылочное горлышко, ведущее в долину ужаса. Конечно, это являлось до определенной степени самообманом. Все чаще Голиков задумывался, не строит ли он дамбу, которая неминуемо будет разрушена, а хрупкий мостик его рассудка, переброшенный с одного берега на другой, -- сметен подобно безделке из спичек, когда медленно стекающие в долину и накапливающиеся видения достигнут критического уровня? Не лучше ли впускать это в себя понемногу, пока оно проливается тонкой струйкой?

Он не знал. У него не было опыта на сей счет. По части опыта ему было далеко не только до «профи» Клейна, но и до какого-нибудь дилетанта вроде Виктора Строкова, доверившегося по глупости «Путеводителю» Якова Чинского. Строкова Макс в глаза не видел, но догадывался о его печальной судьбе. Что осталось от бедняги? Дискета с текстом украденной книжки и дневник…

Инстинкту самосохранения было плевать на его рассуждения и сомнения. Инстинкт поднимал его и выгонял в улицы и переулки (такие безопасные в сравнении кое с чем), гнал ночью и днем, в жару и холод, да еще нахлестывал плетью, как тупую скотину, которая слишком выдохлась, чтобы бороться за жизнь с невидимками. По большей части Голиков брел не разбирая дороги, редко помнил пройденный маршрут, не обращал внимания на тех, кто пытался встать у него на пути. Ничего серьезного, до драк дело не доходило. Наверное, его принимали за помешанного. Будь этот город поменьше, возможно Макс со своей бородой масти «соль с перцем» и собранными в «хвост» длинными седыми волосами уже примелькался бы. А так он, растворенный в серой массе, оставался безликой молекулой, двигался вместе с этой массой, бессознательно следуя тактике выживания, принятой среди многочисленных и беззащитных против хищника видов. Кто-то неизбежно будет съеден – но не я, или не сегодня. А там посмотрим.

Когда работаешь охранником на складе по графику «сутки-трое», у тебя куча свободного времени. Его гораздо больше, чем тебе хотелось бы. И в этом состоит жуткий парадокс: ведь на самом деле ты знаешь, что времени у тебя осталось мало. Кроме того, в качестве охранника он  почти всегда имел возможность побыть в одиночестве. Не то чтобы Голиков сделался законченным мизантропом; скажем так: его взгляды на жизнь сильно отличались от общепринятых. На что-то другое Макс вряд ли мог бы претендовать после столь долгого и, главное, эффективного лечения. Впрочем, это его устраивало. От соображений престижа он был столь же далек, как от луны. Нет ничего глупее понтов, которые демонстрировала ему любая вошь, вплоть до самого ничтожного торгаша. По его мнению, это было все равно что заботиться о красивом маникюре, когда кое-кто уже приготовил щипцы, чтобы выдрать тебе ногти…

Однажды в конце весны его занесло в старый город. Воскресенье только перевалило через полдень. Пошатавшись по набережной, он свернул в кривой переулок, где торговали старыми книгами. Медленно двигаясь вдоль разложенного на прилавках, чемоданах, а чаще прямо на тротуаре, товара, он не пытался присматриваться к названиям на корешках – на то, чтобы изучить все, что здесь было, не хватило бы и целого дня, -- а просто глядел себе под ноги, доверившись периферийному зрению и непомерно развившейся интуиции. По большей части он видел проплывающие мимо пятна обложек и лишь иногда – нижние половины тел торговцев. Это также позволяло избежать назойливых вопросов «что вас интересует?». Его давно ничего не интересовало. Тогда почему он пришел сюда? Или кто привел его сюда? На этот вопрос – самый навязчивый из всех – Голиков не сумел бы ответить даже под пыткой. Ответа он не знал, но подозревал, что ответ придет сам собой – когда выпадет нужная карта.

Это случилось шагов через пятьдесят. По правую руку от него, на старой пожелтевшей газетенке, расстеленной на тротуаре, были разложены шесть или семь книг. И даже назвать книгами большинство из этих тонких пачек прошитой бумаги было явным преувеличением. Так себе, мятые брошюрки, уже не годные ни на что, кроме как для растопки камина. Или на то, чтобы подтереть не слишком изнеженную задницу. Но отчего-то Макс сразу выхватил взглядом из всего этого убогого натюрморта самую невзрачную деталь. Нечто без обложки, с разлохмаченными краями и бурыми пятнами раздавленных насекомых. Вполне возможно, книжонка привлекла его внимание именно своей крайней запущенностью, однако Макс не верил в это ни секунды. Вокруг и без того хватало дерьма. Он же уставился на затрепанную первую страницу так, словно та была присыпана бриллиантовой пылью, чего никто больше не замечал. И от сверкания этой пыли вдруг стало больно его глазам…

Морщась и одолевая безжалостную резь, он с трудом разобрал надписи, сделанные старинным шрифтом:

Яков Чинский

Графология

Эзотерическое учение Агриппы

Путеводитель по царству снов

«Путеводитель по царству снов»… Если Макса не обманывали глаза, это была книга, изданная в Харькове в 1902 году и послужившая основой для дурацки самонадеянной книжонки Строкова. Возможно, даже та самая, принадлежавшая покойнику, хотя, если верить Клейну, ее Строков успел сжечь незадолго до своей смерти (весьма красноречивой, если вспомнить, что беднягу разделали, как скотину на бойне, причем сделал это некто, умудрившийся исчезнуть из запертой изнутри квартиры). Старый масон мог ошибаться в другом – уничтоженный Строковым экземпляр был не последним. А вот к добру это или нет, Голикову предстояло узнать очень скоро. Но в любом случае он увидел книгу, с которой все и началось: проблемы Макса и Савеловой, затем их большие проблемы, их беды и, возможно, их спасение. Тут он поймал себя на том, что думает об Ирке, как о живой…

Голикову почудилось, что серое небо сложилось в гигантские губы и будто бы эти губы опустились к нему и поцеловали в темя. Во всяком случае, его волосы увлажнились; он почувствовал липкий холод, обдавший его с головы до пят. Мерзкое ощущение. Что-то похоже на резиновую перчатку, набитую колотым льдом, проникло за воротник, помассировало спину, скользнуло по ребрам на живот, нырнуло в пах и затаилось там, ожидая продолжения.

Еще не поздно было уйти. Надеясь, что его заминка пройдет незамеченной. Как будто ничего не случилось. Но Макс понял: выбор уже сделан за него.

Голиков перевел взгляд выше. Рваные стоптанные башмаки принадлежали старику самого что ни есть бродяжьего вида. Тот сидел на деревянной колоде; рядом, привалившись к ней же, дремал белый бультерьер. Правда, в данном случае белизна была условным понятием – пес выглядел белым в такой же степени, как белая акула или белая ночь.

Максу, страдавшему от избытка перемолотого в свое время чтива, невольно пришло на ум рассуждение Мелвилла о белизне в его «Моби Дике» -- что-то об ужасе, который внушают твари означенного окраса. Правда, тут пахло не ужасом, а близкой смертью…

Двуногий бродяга и сам был стар, но его пес являл собой нечто исключительное. Больной, неимоверно грязный и, скорее всего, почти ослепший пережиток собачьего племени. Тем не менее Макс не сомневался в том, что невидящий взгляд мутных, затянутых фиолетовым туманом и плачущих слизью глаз направлен именно на него, -- даже если он представлялся псу всего лишь дерьмово пахнущим темным сгустком на чуть более светлом фоне.

Голикову сделалось не по себе, хотя четвероногая дохлятина явно была слишком слаба, чтобы обозначать собой опасность. Буль даже не пошевелился при его приближении, экономя жалкий остаток сил. Только обтянутый рваной облезлой шкурой каркас из ребер подрагивал, свидетельствуя об учащенном дыхании.

Макс поднял глаза и встретился взглядом со стариком. Тот подмигнул ему, полез в карман и вытащил на свет серебряный портсигар, украшенный драгоценными камнями и абсолютно не вязавшийся с обликом своего обладателя. Макс не успел разглядеть рельефный символ на крышке, которая откинулась с едва слышным щелчком. Внутри портсигара не было ничего, кроме двух маленьких (слитков? доз?) кусочков субстанции, похожей на янтарь с золотистыми вкраплениями. Но не янтарь, Голиков мог бы поклясться в этом.

Старик взял один из кусочков грязными пальцами, а вернее, черными ногтями, и медленно положил себе в рот. В его манере было что-то от фокусника, ушедшего на покой. Он словно говорил: «Мне плевать, веришь ли ты в чудеса. Но если не веришь – пеняй на себя».

-- Сколько это стоит? – Максим протянул руку в направлении книги Чинского, но так осторожно, чтобы вопрос можно было в случае чего (а чего, собственно?) отнести и к любой другой из лежавших по соседству. Довольно дешевая уловка, да и осторожность уже стала излишней.

Бороду бродяги прорезала беззубая ухмылка. Впадина рта была похожа на незаживающую рану. На языке дохлой медузой растеклось тающее янтарное вещество. Тем не менее слова, произнесенные очень тихо, прозвучали очень отчетливо:

-- Тебе придется присмотреть за этим псом.

Почему-то Макса это совсем не удивило. Он только отметил про себя, что бродяга не назвал пса своим. Он сказал «за этим псом», словно старый бультерьер никому не принадлежал.

Сделка состоялась, прежде чем Макс осознал, что на самом деле происходит. Старик с трудом разогнулся и заковылял прочь, оставив на земле пожелтевшую газету и прочее барахло. Пес даже не поднял голову, чтобы посмотреть ему вслед.

С некоторым запозданием Голиков вышел из ступора.

-- Эй, как его зовут? – спросил он у бродяги, чья перекошенная фигура уже находилась от него в десятке метров и… черт возьми, местами сделалась полупрозрачной.

-- Ты знаешь, -- пришел ответ. Возможно, бродяга проронил эти слова, не обернувшись. И сгинул там, откуда явился.

Попросту говоря, исчез.

*    *    *

Голиков взял книгу Чинского и поспешно сунул ее в карман. Торговцы, находившиеся поблизости, поглядывали на него с подозрением. Могли ли они помешать ему? Вряд ли. Разве что задержать ненадолго. Однако и это было ни к чему. Макс испытывал острую потребность поскорее оказаться подальше ото всех. Остаться наедине с тайной. Но теперь он был не один.

Бультерьер сделал попытку подняться на лапы, будто услышал безмолвную команду. Глядя на мучения пса, хотелось его прикончить. Так кое-кто понимал сострадание. Но Максим думал иначе. То, что Клейн когда-то давным-давно сказал о союзниках, хранилось в его памяти в замороженном, не тронутом временем и не испорченном лошадиными дозами нейролептиков виде: «Не знать о союзниках -- большой недостаток, но не откликнуться на просьбу о помощи -- настоящий, смертельный грех».

Поэтому он взял пса на руки. Тот был легче, чем на первый, да и на последний взгляд. Сказать, что от него несло псиной, значит ничего не сказать. Вонь сбивала дыхание, но очень скоро Макс приспособился и к этому: если повернуть голову и втягивать воздух малыми порциями, запах становился терпимым. Было полное ощущение, что сердце бультерьера колотилось прямо у него в руках. Он также слышал хрипы, которые пес непроизвольно издавал при сотрясениях, сопровождавших каждый шаг.

«Тебе придется присмотреть за этим псом». Что означало «присмотреть»? Следить за тем, как из него по каплям уходит жизнь? Похоронить его, когда он сдохнет? Судя по нему, это случится очень скоро, и никакой ветеринар тут не поможет, разве что самым гуманным образом ускорит дело.

Макс прогнал ненужные мысли. Кто знает, что случится в ближайшие несколько часов? Кто поручится, что пес – не чей-то посланник, а само послание имеет смысл только здесь и сейчас, в эту самую секунду?

Весь долгий обратный путь он проделал пешком, неся пса на руках. Кое-кто из прохожих даже посматривал на него с сочувствием. Как всегда, случайные люди не подозревали об истинных причинах, по которым эти двое заслуживали если не сочувствия, то хотя бы пустяка: чтобы их оставили в покое.

Фаза 1/2

Голиков переступил порог своей квартиры и запер металлическую дверь на задвижку. От того, чего он опасался, замки не защитят, а если придется бежать, секундная задержка может стать фатальной.

Положив пса на пол, он колебался, чем заняться в первую очередь: животным или книгой. С обывательской точки зрения следовало бы сначала попытаться накормить пса, но слишком уж часто на рваной памяти Макса обыватели умирали со стекленеющим в глазах недоумением: «Почему я? Ведь я поступал по-человечески. Ведь я все делал правильно…»

В квартире почти не осталось мебели. Черные стены обступили его. Он перекрасил их собственноручно. Это заняло несколько дней; под музыку дело шло не то чтобы веселей – просто было не так занудно. В числе прочего неоднократно звучала стоунзовская «Paint It Black», правда, Максу больше импонировали версии Эрика Бёрдона – у того скрипки распиливали время, превращая его в труху…

Гораздо больше пришлось повозиться со звездами. Звезды он малевал тоже – на стенах и, само собой, на потолке. Трудно было решить, какую стену под какой участок неба отвести, ведь он имел дело не со сферой, а с несколькими перпендикулярными плоскостями. После того как Макс определился с проекциями, он стал переносить изображения из атласа звездного неба в точном соответствии с координатами. Вероятно, кто-нибудь мог усмотреть в этом нечто маниакальное, но Голикову в его отнюдь не святой простоте гораздо более маниакальным казалось, например, ежедневное присасывание к телеящику, наркотическую зависимость от которого он, хоть и с трудом, но преодолел.

Где-то с неделю он решал, что делать с окнами. Велико было искушение тоже закрасить их черным, но он вовремя сообразил, что рано или поздно это привлечет к его квартире ненужное внимание доброжелателей, которых настораживало и пугало все что угодно, только не то, что действительно должно пугать. В конце концов он остановился на очень плотных тройных шторах – всегда задернутые, они создавали вкупе со стенами и потолком почти полную иллюзию звездной ночи, в которой зияли беззвездные провалы.

Таким нехитрым (или хитрым – смотря на чей вкус и цвет) способом Голикову удавалось максимально отодвигать сны. Конечно, это срабатывало далеко не всегда. Порой его заносило не туда, но искусственное звездное небо над головой (а еще с четырех сторон и, если уж на то пошло, то и под ногами) все равно было подобно ловушке, которая держала его тысячами якорей. У части из них были имена, знакомые с детства, -- Денеб, Регул, Альбирео, Спика, Альфард, -- другие остались безымянными, но все они, насаженные на булавки своих координат, улавливали в незримые сети расчерченной и измеренной Вселенной микроскопический холодный камешек Земли, на котором ничтожный червь Максим Голиков по старой неизлечимой привычке отчаянно цеплялся за единственный сон…

*    *    *

Макс обнаружил, что у него дрожат руки. Не от слабости, от возбуждения. Уже по пути домой он вспомнил слишком много, чтобы остаться спокойным. Книга Чинского, еще даже не открытая, послужила катализатором, заново запустившим химическую реакцию восстановления его памяти. Но он ждал гораздо большего от нее, точнее, от последней части -- «Путеводителя». Ведь ему не нужны были новые болезненные воспоминания. Ему нужна была новая жизнь – как в программе защиты свидетелей, только неизмеримо радикальнее. Можно изменить внешность, отпечатки пальцев, привычки, имя, биографию – но куда денешься от страха, который станет твоим спутником до конца дней? Пожиратель желудка, поджигатель нервов, выглаживатель извилин, он будет преследовать тебя повсюду, и ты не скроешься от него надолго, даже подсев на «колеса», -- он будет ждать тебя в конце любого залета, с удобством расположившись в пункте назначения и опережая тебя ровно на столько, чтобы ты нигде не чувствовал себя дома.

…Пес дернулся и всхрапнул. Может, это был предсмертный вздох, а может, ему, несмотря на защиту звезд, привиделся дурной сон.

Макс, будто сомнамбула, полез в карман, достал книжку Чинского и открыл ее наугад.

«…Тебе снится, что ты похоронил своего любимого пса. Ты убит горем, но ты чего-то ждешь, словно его смерть обещает. (Именно так и было напечатано: «смерть обещает». Точка.) Спустя некоторое время – очень непродолжительное по меркам третьего сегмента – ты возвращаешься на его могилу. Вопреки мирской логике, тут успело вырасти дерево. Это тебя не удивляет, между тем дерево странное – прежде ты никогда таких не видел. Черные листья в виде сдвоенных ладоней свисают будто перчатки.

[Указание: 1-й перекресток. Здесь и далее выбирай темную фазу. При прохождении следи за кистями рук. Выбор подскажет инверсия. Осторожно: зеркала ведут к Колодцу теней.]

При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что «листья» -- это и в самом деле перчатки из черной кожи. Ты срываешь пару с ветки и надеваешь, желая предохранить руки; тебе предстоит грязная работа. За деревом ты находишь воткнутую в землю лопату, привязанную к стволу серебряной цепью. Ты начинаешь копать.

[Указание: 2-й перекресток. Найдешь золотую монету – немедленно уходи через Лиловую Комнату. Если встретишь в Комнате карлика, дай ему то, что он попросит. Ни в коем случае не отказывай. Сугубая осторожность!]

Начинай считать удары колокола, следи за печалью…»

Голиков резким движением закрыл книгу. По всему телу, словно роса на траве, выступил холодный пот.

Не далее как вчерашней ночью ему приснился карлик, правда, без всяких Лиловых Комнат. Где-то в отдалении раздавались гулкие удары колокола. Карлик был одет в женское платье, отчего его покрытое морщинами и, несомненно, мужское лицо с треугольными, точно у акулы, зубами выглядело еще более отталкивающим. И – да: этот уродец попросил его о чем-то, вот только Макс не помнил, о чем. Не исключено, что это была пустяковая просьба, но тогда почему сейчас ему пришла на ум любовь?

«Следи за печалью». Голиков догадывался, что это не пустая фраза. Любую сколько-нибудь сильную эмоцию он переносил из одного сна в другой, будто каинову печать, сохраняя в дьявольском калейдоскопе постоянство сродни шлейфу запаха, который держался долго, слишком долго для существа, желающего спрятаться. Кто лучше знал об этом, чем ищейки и охотники Герцога? Если бы дело обстояло иначе, до сих пор были бы живы все: Клейн, слепоглухонемой проводник (но он ведь исчез, а не умер у тебя на глазах), Савелова, Зомби...

-- Зомби, -- негромко произнес Голиков вслух.

Пес медленно повернул голову в его сторону. В полумраке коридора у Макса появилось ощущение, что он разговаривает с белым призраком.

-- Так это ты, сучий сын? Только не вздумай сдохнуть прямо сейчас.

То, что, открыв наугад книгу Чинского, он наткнулся на отрывок, где шла речь о дохлой собаке, нисколько его не удивляло. Слишком многое из пережитого заставило убедиться: кажущееся совпадение – всего лишь хорошо замаскированная неизбежность.

-- Ну и что мне с тобой делать?

На самом деле вопрос стоял немного иначе: что нам с тобой делать?

Он не ждал ответа ни от пса, ни от себя, а теперь, после того, что он прочел (и это было самое неприятное), он не ждал ответа и от «Путеводителя». У него не осталось сомнений в том, что он получил предупреждение, но никаких готовых ответов не будет. Ответы придется добывать где-нибудь в долбаной Лиловой комнате, считая удары какого-нибудь долбаного колокола, следя за своей долбаной печалью и… дав долбаному карлику (или все-таки карлице?) то, чего он попросит. Даже если это будет «немного любви».

С учетом того, что в его случае ответы равнозначны выживанию, перспектива не вдохновляла. В его голову даже закралась крамольная мысль: «А стоило ли покидать Белую комнату, Голубую комнату, Мягкую комнату, Болотно-зеленую комнату с коричневой каемочкой – и какие там еще были в психушке?..»

«Стоило», -- сказал он себе. Ради одного-единственного – возможности выбирать. В эту самую секунду, а также в следующую, у него еще был выбор: выпить чаю, прикончить пса, накормить пса, лечь спать, чтобы побыстрее оказаться на первой развилке («здесь и далее выбирай темную фазу»), не делать ничего, ожидая, пока первый ход последует с Той Стороны…

Но жизнь не так проста. Взамен примитивного древнего рабства она подсовывала всем желающим непрерывное рабство иллюзий. Голиков был не из тех, кто с жадностью хватает брошенную приманку (охоту к этому у него давно отшибло), однако надо быть святым, чтобы совсем избежать искушений. Не избежал их и он. Недаром на могилах пишут: «покойся в мире». Покой – это и есть последнее искушение. После нескольких кругов психоделического ада, намотанных сначала на грязных улицах Харькова, затем среди райского крымского пейзажа, позже в раскаленной пустыне под Лиаретом и, наконец, в безысходности больничных коридоров, его тоска по покою была столь же сильной, как у иных – любовь к богу. Это уже граничило с влечением к смерти – подспудно он понимал, что, пожалуй, только смерть обеспечила бы ему вожделенный покой. У нее был только один недостаток – необратимость. Она начисто лишала свободы выбора, а свобода неизменно стояла номером вторым в его личном списке искушений.

Но сейчас он получил взаймы несколько минут или даже часов покоя. Кто был его кредитором? Об этом Макс старался не думать. Он собирался по возможности просто прожить оставшееся время, извлекая бытие из самых простых вещей и действий. Это был почти дзен. Он был голоден – и он поел. Ему захотелось выпить – и он выпил, обнаружив под кроватью полбутылки водки. С не меньшим удовольствием он отлил. Псина, похоже, прониклась тем же состоянием. Во всяком случае, бультерьер сожрал сваренную для него кашу из овсяных хлопьев. Правда, Максу пришлось помочь ему встать на лапы, но зато потом он еще дважды наполнял миску. Голиков счел это хорошим знаком, хотя меньше всего был расположен дразнить судьбу. Живой, полуживой или дохлый – пес вряд ли мог отменить его участие в дерьмовой игре с убийственными ставками и картами, которые за ночь многократно меняли масть.

Переходная фаза

Это началось вскоре после полуночи.

Но вечер (слава тебе господи) получился достаточно долгим. Голиков успел немного опьянеть, протрезветь, смазать раны пса йодом, на что тот отреагировал подергиваниями лап и недовольным рычанием, но до попыток укусить дело не дошло. Макс успел даже послушать несколько песен “Betty” – доисторической банды, под музыку которой можно было на пару секунд почувствовать себя восемнадцатилетним. Не устояв перед соблазном, он еще разок заглянул в «Путеводитель». Читать сначала не имело смысла – он был, конечно, варваром в этих делах, но не новичком. Снова открыл книгу наугад и прочел нечто такое, после чего уже не мог заснуть – больше нельзя было доверять нарисованным звездам. Всякое укрытие до ужаса легко трансформировалось в ловушку; единственный шанс уцелеть – вовремя заметить начало превращения.

На одной из последних страниц, среди комментариев Чинского к главе «Пятое измерение», он наткнулся на такой пассаж: «Человек из северных земель, в котором я узнал неспящего, ранее называвшего себя стертым именем, сказал мне: “Те, кто ищет убежище, лишь оттягивают неизбежное. Если хочешь обрести подлинное освобождение, перестань призывать кошмары и сладостные грезы; все равно самому тебе не покончить с этим. Ищи дорогу к Убийце Снов”.» Похоже, Яков Чинский истратил на поиски изрядную часть жизни и собирался посвятить им все оставшееся время. Неясно только было, успел ли он и как далеко продвинулся. Его указания, с точки зрения Голикова, выглядели чрезвычайно туманными. Гораздо менее вразумительными, чем, например, совет «следить за печалью».

Он долго колебался, что делать с книгой. Без нее он чувствовал себя в большей безопасности, но это, конечно, была иллюзия. Возможно, губительная. Сжечь «Путеводитель» у него не поднималась рука. Кроме того, подобная предполагаемая акция вызывала слишком уж прямые ассоциации с дурацким поведением Строкова. Наконец Макс просто положил книгу в карман куртки.

Не зная, где может оказаться уже через пару часов, он оделся чуть теплее, чем был одет днем, обул высокие походные ботинки на толстой подошве и уселся на диван. Пока он ждал, у него была возможность поразмыслить, во что он вляпался. Книга Якова Чинского была чем-то вроде радиобраслета, который он нацепил добровольно. Владеть ею означало (почти наверняка) подписать себе смертный приговор – при условии, что за нею по-прежнему идет охота. На это, собственно, он и рассчитывал, а в микроскопическом «почти» заключалась его надежда. Но если Герцог добился всего, к чему стремился, и Календарь Снов уже завершен, значит, книга останется тем, чем казалась внешне, -- всего лишь прошитым блоком старой грязной бумаги.

В последнем случае Голиков ничего не потерял бы – кроме разве что возможности выманить из закоулков Календаря свои непрожитые (или прожитые и забытые?) жизни, без которых он непрерывно ощущал пустоту и ущербность своего нынешнего существования. Он был словно животное, запертое в клетке зоопарка и брошенное посреди покинутого всеми города. И хотя автоматические кормушка и поилка еще работали, ему чудовищно не хватало всего остального, а кроме того, некуда было девать экскременты…

Да и в конце концов (если посмотреть в глаза такой скользкой штуке как правда): и когда ноги привели его в тот переулок, и когда он остановился возле бродяги, и когда взял в руки проклятую книгу – это не было его желанием, это была ослепленная судьба, предопределение, манипулирование; назови как хочешь, все равно самооправдания не получишь, да его и не существует; некоторые вещи оправдать невозможно, а другие вообще не нуждаются в оправдании – они просто происходят с неизбежностью смены дня и ночи, и потом уже поздно докапываться до причин. Зато он узнал, что ему теперь делать: искать дорогу к Убийце Снов.

*    *    *

…Что-то менялось вокруг. Он улавливал это инстинктом беглеца; проявлением же изменений была пока только электризация волосков на руках, напоминавшая о приближении к экрану телевизора… только экран был размером с ночь. Видеть Макс еще ничего не мог – последние полчаса он сидел в полной темноте – и задал себе вопрос, а не стоит ли, раз уж звезды больше не работают, раздвинуть шторы, чтобы видеть… Он не был уверен, что хочет это увидеть до того, как придется (исчезнуть?) переместиться, как называл это Клейн, или выбрать фазу (отличный эвфемизм от Якова Чинского!). Но пока он предпочел бы слушать и слышать. Тишина в городе никогда не бывает слишком тихой – разве что в такие вот минуты, на излете привычного пути по замкнутому кругу «еда-работа-сон-еда-работа-плохой сон», когда остаются считанные секунды до размыкания, разрушения, раскола, секунды особо трепетного ожидания, прежде чем эти стекла… И он понял, почему не захотел раздвинуть шторы.

Штука в том, что в нужный момент он как раз и не сможет переместиться. Скорее всего. Точнее, он уверен: без препарата Клейна он – всего лишь пассажир, застрявший на пересадочной станции, и поезда уходят отсюда не по его расписанию. Во всяком случае, так было раньше, и вряд ли он приобрел новые способности за минувшее десятилетие. Пребывание в психушке не добавляет самоконтроля; оно лишает опасного любопытства и вселяет веру в превосходство химии над душой. Химия выдергивает из омута и лишает подвижности, усмиряет буйство и отодвигает кошмары; химия – те же нарисованные звезды, только из другого пособия по ловле рассудка в мутной воде. Сейчас у Макса не было ничего, даже завалящего «леденца» из роскошного портсигара бродяги (и не говори, что это не напомнило тебе старину масона с его увещеваниями: «…доверьтесь мне, потому что больше вам некому довериться»; и – горький привкус во рту; и – феерия света; и – экстаз; и – нирвана; и – падение; и – новый сон…)

Тишина сделалась такой, что он понял: за шторами уже нет города. По крайней мере, прежнего города. Исчез всякий посторонний фон, словно съеденный кислотой безмолвия; остались стены, обернутые в три слоя бархата, но и в стенах что-то менялось. И, черт побери, это происходило без всякой химии, само собой. Разве что кто-то («…доверьтесь мне…») тащил в темный лабиринт его… и пса. Тащил медленно, но верно. И все время пес оставался рядом. Не отвалился при перемещении, будто засохшая грязь с ботинок. Голиков не понимал ни черта, кроме одной-единственной мелочи, которая никак не облегчала жизнь: вступили в действие другие правила. Его «устои», изрядно подточенные червем сомнения десяток лет назад, теперь расшатались до такой степени, что достаточно слабенького толчка извне, чтобы пустить рассудок под откос. Хотя зачем же так мрачно? Может, все обстоит как раз наоборот? Разве в больнице ему не намекали, что надо «мыслить позитивно»? Правда, сейчас он не испытывал ничего похожего на ту безбашенную эйфорию и легкость полета, которые сопровождали его во время первых опытов с «леденцами» и при гипнотическом влиянии Клейна. Ныне все скорее напоминало продавливание сквозь уплотнившуюся темноту, но кто обещал ему райские наслаждения? Он и сам-то гнался за чем-то другим, не очень веря, что это «другое» действительно способно ему помочь…

Голиков отчетливо слышал собственное дыхание и биение пульса, а также тяжелое учащенное дыхание пса. Через минуту тьма уже не была кромешной. Он все равно не мог бы различить пальцы на вытянутой руке, однако его окружала не тьма, которая бывает внутри железобетонной коробки. Как будто щели появились там, где их прежде не было, а за ними все еще была темнота, но все быстро менялось в этом разорванном на части зыбком мире…

Сам воздух изменился. Он стал суше, запахло старым деревом. Пес глухо зарычал. В ту же минуту Макс начал кое-что различать: перламутрово-серый свет наконец пробился сквозь щели; тусклые лучи были заполнены медленно кружившейся пылью, словно колбы песочных часов, отмеряющих замирающее время.

Голиков поднялся с дивана, который напоминал в полумраке дохлого бегемота с израненной кожей. Жалобно скрипнули пружины; где-то вверху (на чердаке?) тихо засвистал ветер. К этому добавился скрип дощатого пола, когда Макс сделал несколько осторожных шагов по направлению к двери, обведенной четырехугольным светящимся гало. По пути он заметил кое-что: в этом чужом доме кто-то воплотил в жизнь (а может, уже и в смерть) его давнюю мыслишку – оконные стекла были закрашены до полной непрозрачности. Правда, местами краска осыпалась, и теперь падавший снаружи свет нарисовал что-то вроде карты несуществующего архипелага. Хотя почему несуществующего? Сейчас Голиков мог поверить во что угодно. Между реальностью и бредом больше не было границы, охраняемой санитарами из психушки и псами «здравого смысла».

Скорость изменений нарастала, и это завораживало. Снаружи становилось светлее с каждой секундой, как будто солнце, выброшенное из-за горизонта, стремительно взбиралось в небо. Того света, что проникал внутрь дома, уже было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. Возникшее легкое ощущение déjà vu казалось вполне естественным. На глухой стене висело огромное, грубо вырезанное из дерева распятие в виде «анха». Старый ламповый радиоприемник стоял на табурете, обращенный передней панелью к двери, но Макс точно знал, что, взбреди ему в голову обойти и заглянуть сзади, он увидел бы выпотрошенное нутро. И тем не менее он поймал себя на том, что не удивится, если вдруг вспыхнет зеленый «глазок» и раздастся шипение, переходящее в музыку далекого оркестра… Небольшой стол с подпалинами. Пустые бутылки, алюминиевая миска, мутные стаканы, окурки, дохлые мухи… В этом доме наверняка никто не жил, а если кому-то и пришлось провести здесь несколько дней, то всего лишь в ожидании. Голиков надеялся, что ему не придется ждать так долго.

Дощатая дверь была заперта изнутри на примитивную задвижку. Отодвинув ее, он потянул за ржавую проволочную петлю. Через открывшийся проем увидел часть деревянной веранды, крыльцо и уходящую от крыльца дорожку среди пожухлой травы. Откуда-то он знал, что через пару десятков шагов дорожка раздваивается: левая ведет к колодцу, а правая – к перекрестку, на этот раз настоящему. Что такое настоящий перекресток? Тот, где происходят роковые встречи, где меняется судьба. Тот, куда нельзя вернуться по своей воле. Тот, на котором получаешь шанс только раз в жизни… и на котором теряешь – тоже только раз.

Именно потому, что Макс знал, что больше никогда не попадет в этот дом, он, уже стоя на пороге, снова оглянулся. Бультерьер догнал его и протиснулся мимо, задев боком штанину. Дневной свет не добрался до глухой стены напротив двери, и Максу почудилось, что на самом деле никакой стены нет (даже несмотря на огромное распятие-«анх»), а чтобы убедиться в этом, надо всего лишь успокоить возбужденный вакуум.

Но (путь к отступлению? бегству?) пустоту, приглашающую, зияющую, он так и не увидел. Повернувшись, прошел по скрипящим доскам, спустился по скрипящим ступеням. Если кто-то когда-то и красил дом, то дом и погода об этом давно забыли. На перила крыльца села невесть откуда взявшаяся птица. Под крыльцом стоял ржавый остов детского велосипеда. И хотя все возрасты были вроде бы равны перед игрой вероятностей, еще меньше Макс ожидал увидеть здесь коляски, колыбели, кормящих матерей. Почему так? У него были кое-какие догадки на сей счет, но он предпочитал не углубляться в тему даже наедине с собой.

А пес оказался живчиком; во всяком случае, фраза «едва переставлял лапы» уже вряд ли к нему подходила. Да, моложе он не стал и двигался скованно, но, глядя на него, можно было скорее назвать его выздоравливающим после тяжелой болезни, чем умирающим.

Макс окунулся в серую дымку непонятно какого времени суток – то ли близился вечер, то ли недавно взошло солнце. В осени он был почти уверен, в подбирающемся холоде и пасмурной мути – тоже, а пейзаж, как положено, напоминал ему старый фильм, снятый на пленку с коричневым отливом. Но не только оттенками. За пределами обнесенного символическим забором двора до горизонта простирались бескрайние поля с торчавшими кое-где клочьями соломы. Две пыльные проселочные дороги скрещивались под прямым углом; рядом с перекрестком стояло дерево, голое и черное, как после удара молнии. Классика. С одной стороны мертвого дерева торчал длинный, почти горизонтальный сук, отходивший от ствола на трехметровой высоте. Идеальное дерево Иуды. Для полноты картины не хватало только висельника и пары воронов, но исподволь возникало впечатление, что в случае чего и за этим дело не станет.

«Да ладно, -- сказал он себе, -- ничего зловещего. Безлюдье, голая земля и, главное, способ, которым ты сюда добрался, -- причин вполне достаточно, чтобы это место казалось не вполне обычным. Но на большее оно пока не тянет».

И не тянуло еще минут сорок. Макс даже заскучал. Действительно было холодно и тоскливо. Кроме того, давал знать о себе сушняк. Голиков решил сходить к колодцу напиться, а заодно размять ноги и хоть немного согреться. Он гнал от себя догадки насчет того, чего или кого он здесь ждет. Это было все равно что играть в прятки с самим собой: вроде бы помнишь, где спрятался, но, хоть убей, не можешь найти. И вдобавок боишься обнаружить себя мертвым…

Колодец ненадолго отвлек его от пустопорожних мыслей. Уж он-то точно не был пустым. Как только Макс заглянул в черную, уходящую вниз трубу, он тотчас забыл о своей жажде. Увиденное вызывало неодолимое стремление оказаться подальше от этого места. И еще, конечно, позывы к рвоте. Он отступил, но не побежал и не выблевал полупереваренный ужин. Удержало понимание: такие предупреждающие знаки оставлены на перекрестках не случайно. Когда-то ему и Савеловой преподносили кое-что пострашнее: например, зажаренного ребенка в ресторане «Калимантан»…

Тут он заметил облако пыли над дорогой, которая шла с севера на юг. К тому времени он кое-как сориентировался по тусклому солнечному пятну, висевшему в жемчужно-серой дымке. Человеку с воображением оно могло бы показаться призраком солнца, ненароком посетившим этот призрачный небосвод, но Макс давно и планомерно «работал» со своим воображением. Он его ограничивал. Точнее, он его безжалостно и целенаправленно убивал, чтобы самому остаться в живых.

Фаза 1/3

Ветром пыль сносило в сторону, и уже через полминуты облако смахивало на грозовую тучу, однако грозой в воздухе и не пахло. Пахло по-прежнему – нафталинным промежутком между тем, что, никуда не денешься, уже случилось, и тем, что еще только могло случиться. С примесью дерьмовых ожиданий, которые, уж будьте уверены, оправдаются обязательно.

И таки да. Они двигались к точке встречи, но у большого темного седана без номерных знаков было явное преимущество. Пока Макс плелся к перекрестку, стараясь не вспоминать о том, что лежит в колодце, поднявшая пыль машина остановилась примерно в том месте, куда падала бы тень иудиного дерева, если бы у дерева вообще была тень.

Из машины вышли двое, мужчина и женщина. То, чего Макс почти ожидал, и то, чего он не ожидал абсолютно, образовало невозможную пару. Мужчина оказался его старым врагом. Барон Виктор Найссаар был безукоризненно одет и, судя по цветущему виду, отлично сохранился после всех своих (и чужих!) дурных снов. Появление этого ангела смерти Макс, с учетом лежавшей в кармане находки, воспринял как должное.

<...>

Категория: Романы | Добавил: dash | Теги: Календарь снов, Убийца снов, роман
Просмотров: 82 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Ссылки
  • Книги Андрея Дашкова на ЛитРес
  • Книги Андрея Дашкова в Andronum
  • Писатель-фантаст Андрей Дашков
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Статистика
    Рейтинг@Mail.ru
    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    © Дашков А.Г., 2010-2016