Безбашенный Вавилон [Плод воображения - 2] - Романы - Тексты - Произведения - Андрей Дашков
Андрей Дашков
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Романы [14]
Повести [17]
Рассказы [41]
Стихотворения [32]
Форма входа
Поиск
Главная » Файлы » Тексты » Романы

Безбашенный Вавилон [Плод воображения - 2]
29.10.2015, 12:19

Андрей Дашков

БЕЗБАШЕННЫЙ ВАВИЛОН

[ПЛОД ВООБРАЖЕНИЯ – 2]

Нас повело неведомо куда.

Пред нами расступались, как миражи,

Построенные чудом города,

Сама ложилась мята нам под ноги,

И птицам с нами было по дороге,

И рыба поднималась по реке,

И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

 

И куда мы движемся?

Туда, глупец, где тьма и огни не видны. Туда, где разбитые стекла.

Денис Лихейн

 

И самая суть, единственная правда этой трагедии заключается в том,

что эта сила ничего не объясняет, не отвечает ни на чьи вопросы,

она неосязаема как воздух и более неотвратима, чем смерть.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

 

1. Параход: предчувствие плохой погоды

Будет дождь.

Он чувствовал это простреленным и наспех залеченным боком. Хоть какая-то компенсация за лишнюю дыру в его потрепанной шкуре – теперь он мог предсказывать еще и погоду. Безобидная, а иногда даже полезная способность, если не брать в расчет болезненные ощущения, впрочем, вполне терпимые. Лишь бы не случилось того, после чего он начнет видеть собственное будущее.

Параход подозревал, что существуют ключи от всех скрытых талантов, и порой вдруг находишь такой ключ в своем кармане, в пыли на дороге или в своей голове. Вопреки желаниям. Вопреки просьбам о помиловании. Вопреки всему. Когда-то нечто подобное произошло и с ним. С тех пор он чаще об этом жалел, чем благодарил судьбу за избранность. Еще недавно ему казалось, что он расплатился за все сполна, но кто может знать это наверняка?

Погода стремительно портилась. С юго-запада надвигались тучи, и силуэт города, уже появившийся на горизонте, накрыла темнота. Несколько дней назад Параход решил никуда не ехать – и будь что будет. Он чувствовал себя слишком старым для чего угодно, кроме фатализма. О том, что заставило его изменить решение, он мог бы рассказать только мертвым. И не имеет ни малейшего значения, как называется этот город. Параход не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал столь же гнетущее чувство, разве что в молодости, когда родина потребовала отдать почетный долг, хотя он ничего у нее не занимал. Нынешним молодым этого не понять.

Он покосился влево, на своего спутника. Загорелая рука лежала на рулевом колесе со спокойной уверенностью собственника. Словно на плече женщины, которая находится в безраздельном владении. Да и в целом облик сочинителя триллеров сообщал всем и каждому, что перед ними счастливчик. С этим парнем госпожа удача почему-то не торговалась, как с остальными. Не ограничивалась выбором – выигрыш в карты или любовь. И неизбежно возникал вопрос: а как насчет смерти?

Раньше Параход мог бы сказать – как. И пообещать напарнику долгую счастливую жизнь. Теперь нет, не рискнул бы. Правила игры изменились. Точнее, он не знал новых правил, да и остались ли они, эти правила? Придется изучать их на месте – если у него будет время и возможность что-то изучить. Проще говоря, он вляпался в дерьмо.

И вообще, последнее время он гораздо больше думал о собственной смерти, точно какой-нибудь самурай. И то, что он не ведал своего последнего часа, казалось настоящим благословением. Иначе невозможно было бы думать ни о чем другом. Он и так слишком часто представлял себе, какой она будет, его смерть. Как она пахнет. Какова она на вкус. Как у нее со временем – найдется для него жалкое мгновение, или она уделит ему пару полноценных часов, прежде чем займется следующим клиентом. Море вариантов. Он перебирал их, оцепенев в ночи, в хватке холодной бессонницы, и уже ничего не помогало – ни воспоминания, ни голос рассудка, ни музыкальный автомат в мозгу, требовавший не монет, а всего лишь немного веры в то, что человеческая жизнь не является извращенным развлечением для бога-садиста.

После побега (это ведь был побег, а не возвращение, так ведь?) из города-призрака у него не осталось надежды и оправданий для чего бы то ни было. К тому, что ему предстояло, он относился как к ненавистной работе – скорее всего, грязной, -- которую надо сделать, несмотря ни на что.

А парень… Он и сам в состоянии о себе позаботиться. Кроме того, каждый платит за себя. Параход случайно, не напрягаясь, прочитал это в мыслях Каплина несколько дней назад, когда тот вручал ему девственный загранпаспорт («Может, пригодится… потом, когда все закончится») и кредитку MasterCard.

В лобовое стекло ударил дождь.

2. Мария: почти святая

Острые носы его сапог со «змеиным» узором на пару сантиметров выступали за край крыши, которая не была обнесена даже символической оградой. Учитывая ветер и высоту небоскреба, уже не все зависело от намерений потенциального самоубийцы, и Мария, находившаяся в восьми шагах от него, застыла в своей «точке невозвращения».

Здесь и так было нежарко, а теперь ее охватил леденящий холод неизбежности. Очередная смерть в ее короткой жизни. Сначала мама, потом отец. И вот теперь Иван. Трое за три года. Слишком много, чтобы не потерять способности радоваться по пустякам. Она и забыла, когда радовалась. Возможно, поэтому многие считали ее холодной самовлюбленной сучкой. Она не разделяла их маленьких животных радостей – при таком-то развеселом и крутом братце, -- ну и кто она после этого?

А где они все теперь, его многочисленные друзья и подруги, любовники и любовницы? Веселятся внизу, обдолбанные и пьяные, не зная, что тот, на ком они так долго паразитировали, вот-вот превратится в липкое желе на асфальте. Сильно ли это их огорчит? Пожалуй, да. Ведь им придется искать новую дойную корову. Кое-кто, возможно, даже заплачет. И заодно дорого продаст свои слезы.

Иван покачнулся, но устоял. Он был упрямым козлом и никогда не полагался на случай. Всегда настаивал на своем. Он еще не закончил последний разговор с богом. Правда, бога что-то не видно и не слышно. Зато Иван старался за двоих. Своим знаменитым хриплым баритоном, легко «пробивавшим» хоть рок-группу, хоть симфонический оркестр, он орал в глуховатые небеса, к которым и в самом деле был сейчас очень близко. Почти как на самолете. Тут запросто можно было потерять ориентацию и вообще ощущение реальности. Даже Мария вскоре почувствовала головокружение от распростертой над ними беспредельности: абсолютное впечатление опрокинутого океана, в глубине которого сияет звездный планктон. Если в этом и была красота, то убийственная, похожая на безмолвный приговор или на снисхождение, которое еще хуже приговора, ибо становилось ясно, что людишки – ничто, и даже сколь угодно преступное существование каждого в отдельности попросту останется незамеченным. Мария готова была с этим смириться. Ее брат – ни в какую.

Он по-прежнему стоял на самом краю. Она знала, что это представление устроено не только для отвернувшегося бога, дьявола или для тех, что внизу, но еще и для нее. В каком-то смысле она была единственным человеком, с которым он считался. Назвать это любовью у нее не повернулся бы язык. Она все еще по старинке думала, что любовь – это когда стараешься не причинить боли близкому человеку, заботишься о нем, пытаешься сделать так, чтобы ему было хорошо. Бедная дурочка, где, в каком романе девятнадцатого века она это вычитала? У нее были совсем другие проблемы. Сейчас ее братец желал получить дозу, и, хотя антикварный портсигар, набитый заветными маленькими пакетиками, лежал у нее в кармане, пожалуй, было поздновато предлагать Ивану «конфетку» в обмен на хорошее поведение. Договариваться следовало раньше. Она ведь понимала, что до предела заведенный придурок не остановится, хотя в редкие часы просветления он сам просил ее прятать от него наркоту. Теперь оставалось молиться. Она и молилась без слов, не зная ни одной молитвы, пытаясь за что-нибудь зацепиться и, может быть, вытащить его.

А он доорал а капелла свой старый хит «Большое черное сердце» и наконец повернулся к ней. На нем были достаточно узкие джинсы, и она увидела, что член у него стоит. Похоже, ее братца возбуждала смерть. «Тогда какие у меня шансы спасти его?» -- спросила себя Мария. Она знала ответ, но, тем не менее, собиралась сделать все от нее зависящее. Он смотрел на нее, оскалив зубы. Дьявольская ухмылка, которая неотразимо выглядела на постерах и афишах, казалась ей чужой избыточной гримасой, ведь она помнила Ивана мальчиком, однажды заплакавшим оттого, что погибла аквариумная рыбка.

-- Ну что, сестричка, -- прорычал он, – как насчет сигаретки?

Это был их код: он называл содержимое портсигара сигаретками, а она всегда могла сделать вид (например, при посторонних), что речь и в самом деле идет о старом добром табачке.

-- Конечно, -- сказала она, с трудом ворочая непослушным языком. – Отойди от края.

-- Надо же, какие мы сговорчивые… А где ты раньше была, мать твою?

-- Здесь. Я была здесь. Иди ко мне, пока ты не…

-- Пока я что? – Он до крови разодрал ногтями плечо, и без того траченное татуировками. Все его тело было ходячей энциклопедией тату. Сейчас, голый до пояса и подсвеченный снизу городскими огнями, он весь переливался, будто детеныш-недоносок какого-то бескрылого дракона. Может, это кому-нибудь и нравилось, но у Марии вызывало содрогание. На месте его блядей она, наверное, не могла бы отделаться от ощущения, что спит со змеей. Кто-то из них в припадке откровенности рассказывал ей, что у него и член татуирован.

-- Пока ты не умер, -- очень тихо сказала она, тщательно подбирая слова, чтобы он не завелся еще сильнее. Сделать это было почти невозможно – непредсказуемость ее братца давно сделалась притчей во языцех.

-- Пока я не умер? – переспросил он вкрадчиво. Она с трудом различала слова. У нее в ушах гудел ветер, а еще снизу доносился невнятный шум города – слишком огромного и слишком густонаселенного, чтобы заметить и надолго запомнить одну смерть, пусть даже это смерть рок-звезды. Догорающей, а может, уже догоревшей. Разве это не пепел в его глазах? Пепел и прах.

-- Сюда иди! – приказал он, расстегивая джинсы. – На колени. Сделай так, чтобы я раздумал умирать.

Будто в трансе, она приблизилась на несколько шагов и теперь видела, что та шлюха ее не обманула.

-- Ты меня с кем-то путаешь. Я твоя сестра.

-- Я знаю, кто ты, ебаная дура. На колени, быстро!

Воздух казался вязким, словно в кошмаре. Это и был кошмар. Такого не могло происходить наяву. Рок-звезда сильно постаралась, материализуя судорожный, угарный, пронизанный яростным садомазохизмом мир своих песен. Не иначе, он заставил и Марию поверить в реальность этого мира. Дьявол, пытавшийся ее совратить и почти преуспевший… Она полтора десятка лет прожила под его гипнозом. Убирала его блевотину и использованные презервативы, платила врачам, полицейским и домашней прислуге, улаживая проблемы; общалась с наркодилерами и прочими приятными ребятами, каждый из которых внушал ей леденящий страх. Опутанная паутиной долга, она давно перестала сопротивляться; единоутробный братец ежеминутно высасывал из нее жизнь, а она и забыла, что когда-то имела эту самую свою жизнь.

Но сейчас почему-то вспомнила. Наверное, он зашел слишком далеко. Что называется, перегнул палку.

-- Пошел ты, -- сказала она, глядя в его выгоревшие дотла глаза. – Подохни, если хочешь. Но если вдруг вспомнишь, о чем тебя просила мама перед смертью, позвони мне. Я ухожу.

Она действительно повернулась, чтобы уйти. Но не успела сделать и шага. Его рука схватила ее за волосы.

-- Стоять! – заорал он и рванул ее на себя.

В этот момент она увидела чье-то лицо за стеклянной стеной зимнего сада, примыкавшего к пентхаузу. Человек наблюдал за ними с улыбкой. Только улыбку и можно было разглядеть среди полос отраженного света; все прочее осталось для Марии бледным пятном.

Она дернулась, пытаясь освободиться от хватки. И сама удивилась, когда это удалось. Волосы выскользнули из его влажной руки. Он потерял равновесие, покачнулся, одна нога соскользнула. Мария ничего не успела бы сделать, даже если бы видела, что происходит у нее за спиной. Очередной порыв ветра отправил рок-звезду в полет к смерти и окончательному забвению.

Падая, он смеялся.

3. Каплин: администратор при артисте

Он чувствовал себя потерявшимся мальчиком, спрятавшимся внутри мужского тела, но признаваться в этом вслух не имело смысла. Он покосился на сидевшего рядом Парахода – старик, наверное, и так догадывается. Знать бы, о чем еще он догадывается. Хотя что бы это изменило? Только их отношение друг к другу. Но даже если бы они были заклятыми врагами, им пришлось бы явиться к месту назначенной встречи, разве что добирались бы они врозь.

От самого хиппаря, казалось, исходили флюиды мрачной уверенности, которая, в сущности, и есть обреченность, однако Каплин допускал, что это всего лишь очередной обман чувств. Слишком часто за последние дни он убеждался: все немного не такое, каким кажется. Он и сам поневоле заделался актером, и, похоже, неплохим, если до сих пор разгуливал на свободе. Правда, это была свобода сбежавшего пса – формально он находился под подпиской о невыезде.

Кроме того, проклятый город-призрак по-прежнему крепко держал его за яйца. На людях приходилось изображать спокойствие и неведение. Каплин замечал, что после возвращения кое-кто (в основном так называемые представители власти и номинальные организаторы провалившегося проекта) относятся к нему, как к преступнику, чью вину – вот досада! – невозможно доказать, а другие – как к спасшемуся при подозрительных обстоятельствах, то есть за счет тех, кому спастись не удалось. Учитывая, что среди последних были женщины, складывалась довольно неприглядная картинка – по крайней мере, в воображении обывателей и еще более скудном воображении следователей. В одном ему «повезло»: тел так и не нашли. Ни одного. Впрочем, не обнаружили и никого из «посторонних». Каплина это нисколько не удивило.

Возня с расследованием, которой не удалось бы избежать в любом случае, даже если бы он имел глупость попытаться воспользоваться своими «призовыми», привела к тому, что теперь они опаздывали на две недели. Оставалось только гадать, какие это будет иметь последствия. Каплин часто включал радиоприемник в машине, а во время стоянок шерстил Интернет (Параход относился к «этому дерьму», как к игрушкам дегенерата) в поисках новостей на интересующую тему. Пока новостей, кажется, не было. Кажется – потому что Каплин понимал: помимо очевидных «неприятностей», все может начаться с сущего пустяка, которого и не расслышишь в потоке информации, изливавшемся из динамиков. Войны, убийства, революции, голод, эпидемии, катастрофы… Нормальный ход, другими словами. Все как всегда. Казалось бы, хуже некуда. Но они оба знали, что может быть хуже. Когда начнутся проблемы с мотивацией, причинно-следственными связями и будет утрачена даже видимость рациональности, вот тогда придется пожинать то, что посеяно. Кем посеяно – совсем другой разговор. И он изо дня в день слушал новости, все подряд, тщетно пытаясь уловить закономерность или настоящий сигнал тревоги. Что общего, например, между хакерской атакой на сайт Министерства иностранных дел, суицидом отмороженного рокера, массовым отравлением курсантов летной академии, необъяснимым побегом особо опасного преступника из знаменитого «Треугольника» или убийством в детском саду, причем в последнем случае единственному подозреваемому еще не исполнилось и пяти? Если бы речь шла о проявлениях силы, с которой Каплин познакомился ближе, чем ему хотелось бы, он поставил бы на четырехлетнего убийцу, но возможно, он воспринимал все слишком буквально?

Старик – другое дело. Каплин не имел понятия, как действует радар у того в башке, но само наличие радара позволяло хотя бы слышать сигнал опасности. Правда, сигнал, воющий постоянно, -- это, вероятно, штука, которой и врагу не пожелаешь. И, глядя порой на Парахода, Каплин лишний раз убеждался: не пожелаешь.

Ему пришлось взять на себя роль эдакого администратора при артисте. У него не оставалось выбора. Параход ни хрена не смыслил в долбаной современной жизни. Вернее, не то чтобы не смыслил, а просто не желал париться по поводу девайсов, бабла или, например, угрозы столкновения Земли с Апофизом MN4. Похоже, старый хиппи благополучно исповедовал дауншифтинг лет за сорок до того, как появился этот термин. Надо будет спросить его, как он умудрился не сесть за тунеядство в советские времена, сделал себе заметку Каплин. Он, хоть убей, не мог представить Парахода, систематически занимающегося общественно-полезным трудом. С таким партнером задача для начала состояла в том, чтобы вообще добраться до места назначения, пусть даже с двухнедельным опозданием.

4. Незнакомец: «Я ваш давний поклонник»

Последняя остановка на пути. Номер в отеле «Святая тишина». До тишины и святости было очень далеко. По трассе проносились машины; в номере не обнаружилось ни библии, ни распятия, ни хотя бы картинок благостного содержания. Рассматривая его в предрассветных сумерках из положения лежа, Параход подумал о том, как подходяще вписывается финал его жизни в эти голые гипсокартонные стены, в эту ни на что не претендующую пустоту и подчеркнутую безликость. Здесь все стерилизуется химикалиями после каждого постояльца, но матрац мог бы кое-что поведать об их соитиях, онанистических фантазиях, кошмарных сновидениях или старческом энурезе. От последнего бог пока еще миловал Парахода, и под давлением обстоятельств он проследовал к унитазу, заодно встретившись с собой в мутноватом зеркале. Вернее, зеркало было в порядке – мглой подернулись его глаза. С трудом наведя их на резкость, он сказал своему отражению: «Куда ты лезешь, старик? Еще не поздно вернуться».

Он медленно оделся, зная, что Каплин еще спит в своем номере. И будет спать часов до десяти, если его не разбудить. Параход категорически не хотел оставаться наедине со своими мыслями, поэтому прихватил дорожную сумку, напоследок окинул взглядом номер («Спасибо, что дали выспаться…») и вышел в зябкое утро.

Вставало солнце, окрашивая стены в нежно-розовое. Откуда-то тянуло ароматом кофе. На стоянке дремали фуры дальнобойщиков, пара легковушек и «туарег» Каплина. Проходя мимо двери соседнего номера, Параход постучал в нее. После третьего стука услышал «Что надо?», буркнул «Пора» и двинулся к машине. Накануне парень провел за рулем двенадцать часов, но совесть Парахода не мучила. Его мучило то, с чем придется встретиться еще часов через двенадцать. И тогда единственно важным станет не свихнуться и не умереть совсем уж по-глупому.

Сочинитель триллеров показался минут через пятнадцать. Хмурый, небритый, явно всем недовольный. Тем не менее Параход отметил, что выглядит напарник неплохо. Вот что значит молодость. Надо сильно постараться, чтобы потерять товарный вид, а Каплину до этого еще далеко.

Уставившись на одноэтажное сооружение рядом со стоянкой мотеля – из трубы поднимался дымок, но это был еще не крематорий, -- он сказал:

-- Я не отказался бы от кофе и яичницы.

Параход, который в спокойные для него времена предпочитал по утрам тыквенную или овсяную кашу, кивнул. Все равно рано или поздно пришлось бы искать, где поесть, так уж лучше сделать это сейчас, пока в придорожных заведениях минимум клиентов.

Они двинулись к мрачноватой постройке с решетками на задних окнах. Стена, обращенная к дороге, оказалась почти такой же неприветливой, а вывеска являла собой нечто среднее между детскими каракулями и записью, сделанной практикующим врачом. «А я думал, что-то изменилось за последнюю четверть века», -- сказал себе Параход, но вслух произнес другое:

-- Странное название для кафе.

Каплин пожал плечами:

-- Лишь бы кофе оказался не таким дерьмовым, как дизайнер.

С этим Параход готов был согласиться, но на самом деле его беспокоили не эстетические проблемы. Он еще не понимал, что именно ему не нравится.

Клиентов в «Кротовой норе» действительно было меньше не придумаешь – всего один. Он сидел за столиком в самой глубине помещения, и поначалу Параход разглядел только его коротко стриженную голову в обрамлении поднятого воротника. Телевизор, ушам на радость, не работал. В музыкальном центре очень тихо бушевали парни из группы «Одной ногой в могиле» со старым хитом «Зубы на полку!». Кажется, их лидер недавно опустил в могилу и вторую ногу, а также все остальное – Параход краем уха слышал что-то такое в новостях. Самоубийство. Или передоз. Или то и другое. Ну что же, как говорил один их общий знакомый, встретимся в аду.

Каплин уселся за столик возле окна. Параход устроился напротив него. Сквозь жалюзи проникал полосатый свет. Стол был накрыт клеенкой в красно-белую клетку. Параходу казалось, что он видит старый унылый сон. Появилась растрепанная толстая официантка, выглядевшая так, словно кто-то только что заправлял ей сзади, прижав к мусорному контейнеру. Каплин заказал кофе, яичницу, пирог с вишнями. Параход осведомился насчет каши. Официантка посмотрела на него с сожалением, очевидно, приняв за язвенника, и сказала «Сделаем».

Кофе оказался на удивление неплохим, все остальное тоже вполне терпимым. После музыки по радио начали передавать блок ежечасовых новостей, и Параход заметил, что Каплин прислушивается. Помешал клиент, который до этого тихо доедал свой завтрак. Когда Параход, хлебавший свою кашу, в очередной раз поднял глаза, он обнаружил, что незнакомец уже стоит рядом с их столиком.

-- Приятного аппетита, -- сказал он глухим голосом человека, который, по невнятным ощущениям Парахода, провел слишком много времени в темноте и одиночестве. – Прошу прощения за беспокойство. Я ваш давний поклонник. – И предъявил сочинителю триллеров книгу довольно потрепанного вида с фотографией Каплина на обложке.

«Откуда ты взялся, гребаный поклонник?» -- подумал Параход, чуя какое-то дерьмо, но не понимая, в чем же, собственно, кроется подвох. А подвох, несомненно, был. В случайную встречу – здесь и сейчас, с настоящим поклонником, -- верилось не больше, чем в то, что жирная официантка сумеет двести раз отжаться от пола. Неужели началось? А почему нет? Чем такая увертюра хуже или лучше любой другой?

Он положил ложку и уставился на незнакомца в упор. Тот был выше среднего роста, обычной комплекции, лет примерно шестидесяти – если судить по лицу, очень бледному, почти землистому и изборожденному морщинами. Щетина, мешки под серо-голубыми глазами. При всем том лицо было интеллигентным и когда-то, наверное, весьма привлекательным. Этому типу немного отрастить бы волосы, надеть очки и побриться (или наоборот, соорудить аккуратную бородку) – и получился бы по меньшей мере корректный европеец, а то и представитель вымирающей аристократии. А так «поклонник» тянул всего лишь на спивающегося провинциального актера.

-- Я рад, -- вежливо сказал Каплин, хотя никакой радости не испытывал. Прежняя жизнь модного писателя казалась отодвинувшейся от него на десятилетие, а ведь всего каких-нибудь пару месяцев назад он привычно и бездумно ставил подписи во время автограф-сессий. Правда, то была презентация новой книги. А незнакомец держал в руках самую первую, «Кровь, пот и грезы». Каплин питал к ней теплые чувства. Она легко писалась, а потом легко продавалась, обеспечив ему хороший старт.

-- Не откажете? – попросил «поклонник» с обаятельной улыбкой, протягивая ему книгу и ручку. Параход обратил внимание на его руки с сильными пальцами и гладкими чистыми ногтями.

Каплин, которому явно было не до того, все-таки не вышел из старой роли. Он отставил кофейную чашку и раскрыл «Кровь, пот и грезы».

-- Как вас зовут? – спросил он.

-- Если не возражаете, черкните просто: «Моему самому преданному поклоннику».

-- Мне придется поверить вам на слово.

-- О, не сомневайтесь. Я не расставался с этой книгой в самый трудный период моей жизни, и она неизменно служила мне опорой и поддержкой.

На вкус Парахода, это прозвучало напыщенно, но, судя по состоянию обложки, могло быть и правдой. По поводу старых коричневых пятен на ней он не знал, что и думать.

Каплин сделал паузу, очевидно, прикидывая, не было ли сказанное иронией или издевательством. Тем временем «поклонник» метнул в сторону Парахода быстрый оценивающий взгляд.

«И во что же ты играешь, поклонник? Кажется, я знаю эту игру. Она называется манипулирование».

Незнакомец владел лицом, как всякий хороший игрок, и его выражение совершенно не изменилось. Параход внезапно протянул ему руку и сказал:

-- Приятно познакомиться.

Это была чистой воды провокация. «Поклонник» не смутился и не задержался ни на секунду. Он пристроил свою жесткую ладонь к ладони Парахода и, все так же приятно улыбаясь, произнес:

-- Аналогично.

Рукопожатие получилось холодным и быстрым, но Параход вдруг почувствовал тошноту. Не ту возвышенную, сартровскую, которую испытывал постоянно, имея дело с братьями по разуму, и потому почти перестал замечать, а самую банальную, вызванную страхом, когда кишки съеживаются и смерзаются в комок, а высвободившееся пространство заполняется рвущейся наружу раздувшейся пищей, в данном случае овсяной кашей. А что же было помимо тошноты? Короткое видение, почти стоп-кадр, притом черно-белый. Но и этого хватило.

-- Нам пора, -- сказал он, поднимаясь. – Брось херней заниматься.

После города-призрака Каплин доверял ему безоговорочно, и ручка остановилась после слова «преданному».

-- Очень жаль, -- сказал «поклонник», хотя, опять-таки, судя по безмятежной физиономии, не испытывал ни малейшего сожаления. – А я надеялся, что мы с вами подружимся и вы подбросите меня до города.

Каплин сделал знак официантке, и та неспешно направилась к ним, что-то черкая в блокнотике. В самом деле, куда ей было спешить в такое утро?

-- У нас нет места, -- буркнул Параход.

-- Кажется, я видел пятиместный автомобиль, а вас всего двое. Если хотите, я заплачý. – Он взял в руки книгу и с улыбочкой посмотрел на надпись: «Моему самому преданному».

-- Тогда просто нет, -- отрезал Параход, теряя терпение.

Официантка положила на скатерть листок со счетом. Каплин достал деньги. «Почитатель», очевидно, расплатился раньше и теперь направился к выходу, сунув книгу в карман просторного плаща. Параход двинулся за ним и не удивился, когда стало ясно, что незнакомец идет прямиком к «туарегу».

Каплин вышел из «Кротовой норы» последним. Когда незнакомец остановился возле внедорожника, Параход резко повернулся и оказался лицом к лицу с напарником. Он счел необходимым предупредить:

-- У него оружие. Нам придется взять его по-хорошему, пока не вышло по-плохому.

-- Пусть едет. Черт с ним.

-- Вот именно.

5. Трехлапый: Голод

Трехлапый не помнил, когда внутри него появился Голод. Он вообще мало что помнил. Возможно, запах матери и сестер, но у него не было возможности проверить, насколько хорошо он помнит их запах. В возрасте трех недель его взяли из помета и отдали двуногому, от которого пахло запретным мясом, а чаще какой-то гадостью, забивающей нюх. Тогда же у него появилась кличка – сочетание звуков, означавшее, что двуногий имеет его в виду. Подзывает, ругает, обсуждает с другими двуногими. Кажется, то было неплохое время. Во всяком случае, он не испытывал недостатка в еде, его не донимали блохи, а спал он в теплом месте, надежно укрытом от непогоды. Он с трудом мог отличить настоящие удовольствия от тех, что порой ему снились. Когда-то для него не существовало ни прошлого, ни будущего. Не было ни смерти, ни тревоги. Боль и страх он испытывал ровно мгновение – то самое, которое проживал, а следующее уже было другим, другая боль, другой страх, хуже или лучше. Все, что возникало однажды, исчезало почти бесследно; кое-что повторявшееся оставляло отпечаток.

Настал день, когда он оказался предоставлен самому себе. Он не знал почему. Его посадили в темный ящик и отвезли куда-то. Потом двуногий уехал. Он остался один, в незнакомом месте. Там, где незнакомые ему двуногие пинали его. Он не нападал и не огрызался. Возможно, поэтому избежал худшей участи. Но удача сопутствовала ему недолго.

Проголодавшись, он отправился на поиски еды и повстречал стаю Белого, состоявшую из шести псов и двух сук. Он обрадовался, ведь это были братья по крови. Его потянуло к ним, а страх растворился в аромате сук, что оставался на камнях и на земле манящими метками, от которых он впервые ощутил свои яйца как помеху. Он побежал к ним.

И они его разорвали.

*    *    *

Внутри конуры на колесах стоял сильный запах кожи. Настолько сильный, что очнувшийся Трехлапый – на тот момент уже действительно трехлапый – мотнул головой и намеревался чихнуть, но от пронзившей его адской боли издал только хрип пополам с коротким бульканьем где-то в области шеи. Еще бы: у него была разорвана глотка. Разорвано брюхо. Правая передняя лапа болталась на сухожилиях. Остальные раны, может, и не были смертельными, но причиняли такие страдания, что Трехлапому захотелось сдохнуть.

Что такое действительно смертельно, он узнал еще до того, как погрузился в туман, а затем в темноту, тишину, отсутствие боли и запахов. Смертельно то, после чего уже никогда не наступит следующее мгновение. Но для него оно наступило – невероятным образом. Почти угасший инстинкт жизни подсказывал: такого не бывает. Вернее, не должно быть. Нарушенный ход вещей внушал куда больший страх, чем оскаленная пасть Белого за секунду до того, как главный кобель в своре вырвал ему глотку.

И раз уж Трехлапый очнулся там, где до этого никогда не бывал, причина всего происходящего была одна: двуногий, сидевший рядом. Некрупный, похожий на подростка, но больше в нем не было ничего от вчерашнего ребенка. От старика, впрочем, тоже. И странное дело, впервые в своей жизни Трехлапый не мог понять, кто перед ним: мужчина или женщина. Просто существо на двух ногах, у которого либо вообще не было запаха, либо Трехлапый лишился нюха заодно с некоторыми жизненно важными органами и частями тела. Но он ведь чуял запахи одежды и еще одного двуногого, который сидел за рулем, а сильнее всего – кожи, содранной с животного, которой были обтянуты эти мягкие штуки внутри плавно двигавшейся конуры.

Все равно, как бы плавно она ни скользила, он испытывал нешуточные мучения при малейших ее колебаниях. На нем в прямом смысле не было живого места. Однако всякий раз, когда рука двуногого ложилась на его израненную голову, боль ослабевала. Не уходила совсем, но становилась хотя бы терпимой. Двуногий что-то говорил ему; конечно, Трехлапый не понимал, что означают эти звуки, тем не менее сами вибрации рождали в нем благодарный и одновременно благоговейный трепет. Еще никогда и никто так с ним не обращался, разве что мать… Рудиментарное воспоминание о вылизывавшем его языке матери, ее тепле и молоке, шевельнулось в нем, но тут же исчезло, изгнанное шепотом двуногого. И это было правильно: у мертвых уже нет матерей. Есть только те, кто вернул их к жизни.

Спустя какое-то время Трехлапый почувствовал, что внутри него есть кто-то еще – неуловимый, похожий тень без плоти, но в отличие от теней обладающий силой преображения. Эта не то тень, не то сила, не то скрытая ипостась его измененного естества обозначила свое присутствие чувством, отдаленно напоминающим голод. Трехлапый тотчас забыл об этом. Но с той минуты он был обречен на преданность тому, кто наделил его Голодом.

6. Мария: присутствие тени

Конечно, братец не оставил завещания. Они бы сильно удивилась, если бы случилось иначе. Но нет: самый угарный рокер своего поколения (по крайней мере, в этой забытой богом стране) был до конца верен себе и старой дурацкой шутке, принятой кое-кем всерьез и буквально: живи быстро, люби много, умри молодым. Над этим можно даже посмеяться – когда благополучно пережил молодость.

Странное дело, ей всего двадцать семь, а она уже чувствовала себя старухой. Возможно, потому, что Иван успел испоганить большой кусок ее жизни и немалую часть прихватил с собой в последний полет. Сейчас она не испытывала к нему ничего, кроме жалости – особенно острой и мучительной оттого, что ничего нельзя было поправить. Ни единого слова, не говоря уже о поступках. Если к этой жалости и примешивалась толика вины, то незаметная, почти исчезающая. Как ни крути, смерть освобождает – в том числе тех, кто остается. Слишком долго она была зависимой, ведомой, вынужденной играть навязанную ей роль заботливой няньки при очаровательном негодяе. Во имя чего? Любви к брату? Неверно понятого долга перед покойными родителями? Она не знала. Не хотела копаться в этом. Слишком устала даже от себя самой.

Единственной занозой, торчавшей над оголившимся горизонтом ее внутренней пустыни, была сущая мелочь: воспоминание о тени, мелькнувшей за стеклом зимнего сада в ту ночь. Она не могла забыть ее, выбросить, стереть из памяти, как сумела стереть гораздо более важные вещи. Или в этом и состояла ее ошибка – она не понимала, что действительно важно? Как будто, не окажись там этой тени, этого улыбающегося свидетеля, все могло случиться иначе. Но разве смерть брата не была предрешена? Разве он не приближал свой конец – ежеминутно, денно и нощно, на сцене и в сортире, с упорством бульдозера и примерно с такой же тупостью? Разве не сделался абсолютно невменяемым в течение пары предсмертных часов? Чем же ей так запомнилась, так мешала эта тень? Мария не знала. Тень преследовала ее.

*    *    *

-- Если честно, дорогая, все, на что ты можешь рассчитывать, это оформленный на него загородный дом. Правда, дом – так себе, одно название. Ты там бывала?

Она мотнула головой. Догадывалась, для чего использовался «так себе дом».

-- Но это в том случае, если о своих правах не заявят другие наследники.

-- Какие еще наследники?

-- Дети.

Корсак избегал ее взгляда, и она знала причину. Он был директором группы последние шесть лет и сосредоточил в своих руках управление всеми финансами. По его словам, финансы пели даже не романсы, они исполняли заупокойную мессу. Когда она поинтересовалась причиной пересыхания некогда обильного потока, он помахал своим iPad Retina, на экране которого, как она успела заметить, отражались биржевые котировки, и объяснил:

-- Гребаный Интернет.

Она поняла, что искать истину бесполезно. Все деньги, если что-то действительно осталось после безумных кутежей, элитных проституток и оптовых закупок кокса, давно лежат там, где тихо, где их любят и умеют обращаться с ними так, как они того заслуживают. По крайней мере, она надеялась, что с доставшейся ей по наследству от родителей квартирой проблем не будет. Если братец не преподнесет еще какой-нибудь сюрприз. Посмертно. Вроде детей, о которых она ни сном, ни духом.

-- Не возражаешь? – Корсак достал сигарету и прикурил. Ей не предложил – знал: она, что называется, без вредных привычек. Печальные обстоятельства в этом смысле ничего не изменили.

Они возвращались из крематория в его «тойоте» с наемным водителем. Сзади плелись еще полтора десятка машин и два автобуса с пожелавшими проводить упавшую звезду, но в большей степени, как догадывалась Мария, нажраться и напиться на поминках. Сама церемония прощания была до тошноты фальшивой. Журналюги снимали все. Кота – бас-гитариста группы – привезли уже пьяного, и первым делом он принялся вытаскивать из багажника колонки аудиосистемы. Подмазанные работники крематория не возражали, когда траурную тишину разорвал рев «Судного дня». Будто по заказу, над окружавшим трубы лесом взвилась стая воронья.

У Марии раскалывалась голоса от бессонницы, усталости и осточертевшего хита, под который закрытый гроб (покойник был слишком изуродован для показа) уползал по транспортеру туда, где, предположительно, должен был превратиться в дым и пепел. Она сомневалась во всем, даже в этом. Долгое вынужденное общение с выходцами из разных слоев – отбросами, бандитами, полицейскими и в особенности с «творческой интеллигенцией» -- убедило ее лишь в одном: верить нельзя никому и ничему. Не очень комфортно дальше жить с этим? Ничего, она как-нибудь справится – ведь справлялась же до сих пор.

-- Может, когда все кончится, поедем ко мне? – спросил Корсак. – Не хотелось бы оставлять тебя одну в такое время.

Предложение было настолько недвусмысленным, что Мария на секунду растерялась. Похоже, теперь, когда ее статус изменился на всего лишь «сестру мертвеца», она сделалась легкой добычей. Вернее, выглядела легкой добычей. В мире, где правят самцы и все устроено по незамысловатым законам курятника, придется быть хитрой, очень хитрой, чтобы уцелеть и не опуститься на самое дно. Поэтому она не сказала ни «да», ни «нет». Она сказала: «Посмотрим». И таким образом выиграла несколько часов.

Поминали Ивана в клубе «Бункер». Шведский стол, аппарат на сцене, те же лица, те же камеры. Кое-кто спешил заработать, пока новость не протухла – в отличие от покойника, которому это не грозило: он, возможно, уже возвращался в природу в виде первоэлементов.

После второй рюмки за упокой к ней приблизился какой-то толстяк, сократил расстояние до интимного и зашептал, обдавая сложным сочетанием запахов – от несвежего дыхания до коньяка и хорошей туалетной воды:

-- Маринка, мои соболезнования. Помнишь меня?

Возможно, их когда-то знакомили. Возможно. Даже при желании она не узнала бы всех, кто отирался вокруг живого братца. Куда уж помнить тех, кто явился за своей порцией дохлятинки.

-- Я Стас, «Вестник подполья». Ты не заметила ничего странного в поведении Ивана в последние дни?

Она чуть не рассмеялась ему в лицо, но вовремя вспомнила, где и почему находится. «Ничего странного»? Да в его поведении трудно было отыскать хоть что-нибудь нормальное, мать твою! И не только в последние дни, а всю его долбаную жизнь. Так что не пошел бы ты на хер, вестник подполья?

Разумеется, она этого не сказала. А потом ее накрыла тень – та самая, за стеклом зимнего сада. Проклятая тень была как… как вероятность попадания метеорита в голову – совершенно ничтожная сама по себе. Но вот кто-то обзаводится сквозной дырой от темени до задницы, в которую можно без помех вставить бильярдный кий, -- и что теперь сказать о ее «ничтожности»?

Стас продолжал лить воду на эту же мельницу:

-- Тебе не приходило в голову, что его убили?

Несмотря на запах, она не отодвинулась и присмотрелась к блоггеру внимательнее. А ведь ублюдок знал, что она была там, на той крыше. Не мог не знать, из этого никто не делал секрета. Она пыталась разглядеть насмешку в его слегка поплывших глазках или в уголках пухлого ротика. Ничего такого не заметила. Тем хуже. Как выразился недавно Корсак -- «гребаный Интернет»? Что ж, иногда и последняя сволочь бывает права.

Она решила перевести стрелки:

-- Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Он потряс щеками, словно отгоняя подозрения в излишней осведомленности. Но по жадному блеску в глазах она поняла, что у толстяка информационная ломка и ему срочно требуется доза. Во всяком случае, у нее он ничего не получит.

Она отвернулась и направилась в туалет. По пути попадались официантки в черных балахонах до пят. Интересно, какой гений до этого додумался? Из толпы выдвигались знакомые и не очень, что-то сочувственно говорили, провожали ее помутневшими взглядами. По мере поглощения спиртного поминки превращались в вечеринку.

В туалете она застала двух бывших подружек Ивана – красные глаза и носы, припорошенные «снежком». При ее появлении они переглянулись и удалились с достоинством, которого она прежде не замечала. Мария заперлась в кабинке. Через пол и стены донеслась низкочастотная вибрация – нигде нельзя было спрятаться от проклятого рока. Она застыла, прислонившись спиной к перегородке и закрыв глаза. Забыла, зачем сюда пришла. Чтобы сбежать от всех? Для этого придется найти местечко подальше и поглубже.

У нее появилось ощущение, что взамен старых отпавших крючьев в мозг впиваются десятки новых, взявшихся неизвестно откуда, словно снасти, заброшенные наугад в темноту – и вот она попалась. Какого черта!

Она открыла глаза. Нашла себя в зеркале: темный прямой силуэт. Бледное узкое лицо, обрамленное черными волосами. Губы, разучившиеся улыбаться. Взгляд человека, заранее готового к худшему. Черный свитер, черные джинсы, сапоги на низком каблуке. Единственное украшение – серебряный «анх» на цепочке. Что ж, она без проблем прошла бы любой отбор на роль вдовы. Не настало ли время попробовать себя в чем-нибудь другом?

Мария вышла из туалета и, убедившись в отсутствии заинтересованных свидетелей, направилась к запасному выходу. Если повезет, дверь окажется незапертой. Так и было, но поперек узкого коридора лежал человек. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: передозировка. Синяя кожа, зрачки в точку, лужа блевотины. Как это все знакомо. Прошлое не отпускало ее.

Она перешагнула через почти мертвеца и вышла в ночь, не желавшую приютить ее. Еще никогда ей не было так одиноко, но она поймала себя на том, что не променяла бы это одиночество на общество Корсака или любого другого человека. Даже воскресшего Ивана. В абсолютном одиночестве она наконец почувствовала себя живой и принадлежащей только себе.

Она достала мобильный и сделала два звонка: сначала вызвала «скорую», затем такси.

Тень неизвестного по-прежнему преследовала ее.

7. Каплин: "каждый платит за себя" 

За последние два месяца он изменился больше, чем за предшествующие тридцать лет. Нет, внешне он остался тем же или почти тем же, а вот внутренне… Причины выглядели более чем уважительно – одна только встреча в городе-призраке могла привести к окончательной потере рассудка, а их, этих вредных для душевного здоровья встреч, было несколько… не говоря уже о его пропавшей девушке, параллельном мире собаководов и подразумеваемых смертях тысяч бывших (а бывших ли?) обитателей того безумного места.

Но ему все же казалось, что самое радикальное изменение произошло с ним совсем недавно – после того, как он отправился в путь на пару со стариком. Правду сказать, старикан попался необыкновенный, под стать городу и прочей чертовщине, однако Каплин был не из тех, кто легко подпадает под чужое влияние. Впрочем, старик и не пытался на него влиять. Просто само его присутствие каким-то образом заставило Каплина впервые задуматься, а чем же было его жизнь, что в ней действительно важно, а что – шелуха, надежно скрывающая сердцевину.

Он задумался, а потом и ощутил. Ощущение оказалось настолько острым, что теперь он сомневался, жил ли до того вообще. Вроде бы грех жаловаться: умом и внешностью природа не обделила, даже талантишком кое-каким наградила в виде бонуса. Деньги, женщины, интересная работа, популярность, впечатлений хватало. К двадцати пяти годам он уже побывал там, где большинству его ровесников не бывать никогда. Гималаи, Гавайи, Южный полюс, Аляска, Марокко… долго перечислять, еще дольше вспоминать. Погружался с аквалангом, летал на парапланах и воздушных шарах, ездил на собачьих упряжках и ахалтекинцах, ловил синего марлина в тех же местах, где рыбачил Хэмингуэй, стоял рядом с самыми мощными наземными телескопами «Кек» на горе Мауна-Кеа…

И что же? Сейчас все это в его глазах имело не большее отношение к истинному бытию, чем подростковые поллюции – к настоящему сексу. Дело было не в подозрении, что он исчерпал лимит удовольствий, пресытился, слишком долго дразнил судьбу. И не в том, что он вдруг понял: конец все равно один, и он ближе, чем казалось раньше. Тогда в чем же?

Он не мог понять. В полном соответствии с обещаниями, загадка жизни ускользала от него, не давая ухватиться даже за хвост невнятных предчувствий. Зато кое-какие стороны новой, ободранной до кровоточащего мяса и неприглядной реальности были внятными до предела. Например, присутствие в машине вооруженного незнакомца, объявившего себя его «поклонником». Или выхваченные сознанием сообщения из сводки новостей по радио, касавшиеся бесследного исчезновения четырехлетнего убийцы. Или проступавшая сквозь завесу дождя темная громада города – размытая, но незыблемая, преображенная худшими его ожиданиями в сакральное место, где платой за откровение о жизни, возможно, станет смерть.

*    *    *

Дождь хлестал в лобовое стекло. Перед тем как щетка «дворника» смахивала воду, разбившиеся струи создавали одномоментные узоры, лабиринты, фигуры, лица. И эти образы возникали неслучайно. Они предлагали всмотреться, заманивали: ну давай, сосредоточься на нас, попробуй догадаться, что это означает, найди в нас скрытый смысл, доверься нам, а мы уж позаботимся об остальном… то есть о лобовом столкновении на встречных скоростях двести километров в час.

Каплину стоило определенного усилия расфокусировать зрачки. Внедорожник и впрямь забрал влево и его левые колеса накрыли разделительную полосу. Рев клаксона полоснул по нервам. Встречная фура едва не снесла боковое зеркало. Стекла обдало фонтаном жидкой грязи. Каплин ушел вправо и сбросил скорость. Сердечный ритм превратился в автоматную очередь. Вдобавок внутри приплясывал безбашенный дегенерат, накачанный адреналином. Каплин сделал несколько глубоких вдохов и с трудом заставил его угомониться.

Человек, сидевший в переднем пассажирском кресле, даже не шелохнулся. Он тихо улыбался, словно наслаждался жизнью во всех ее проявлениях, даже смертельно опасных. Правое стекло было опущено, рукав незнакомца давно промок, правую сторону его лица наверняка обдавало брызгами. С тех пор как «туарег» отъехал от кафе, «поклонник» не произнес ни слова. Судя по всему, не считал нужным вести беседу из вежливости. Его молчание было хуже русскоязычного R&B, который то и дело прорывался сквозь передачи других станций, причем разных – Каплин трижды менял настройку.

Странности с радиоприемником раздражали, но не более того. Улыбочка Будды-убийцы (или, может, убийцы Будды?), застывшая на лице незнакомца, раздражала гораздо сильнее. В тихое бешенство Каплина приводил тот, кто втравил его во все это. Но тут голос отца ненавязчиво напомнил ему: «Сынок, каждый платит за себя…»

Старик притаился сзади. Сидел с полузакрытыми глазами и помалкивал. С другой стороны, он уже получил свою пулю и выжил, хотя кое-кому повезло меньше. Интересно, рассказал ли он об этом следственной комиссии? И о чем он вообще рассказал? А еще интересно, в чем заключалась его «психологическая реабилитация». Каплин дорого дал бы за то, чтобы поприсутствовать на сеансе, во время которого какой-нибудь дипломированный психотерапевт пытался «реабилитировать» Парахода. Напоминало ли это игру в кошки-мышки? Вряд ли. Скорее в подкидного дурака.

И снова он едва избежал лобового столкновения. На этот раз ему пришлось убраться к обочине на своей стороне дороги, в противном случае поездка уже закончилась бы – водитель «тойоты секвойи», мчавшейся со скоростью не менее ста пятидесяти, даже не думал тормозить.

Каплин был настолько поглощен то своими мыслями, то сводками новостей, что только теперь обратил внимание на необычно высокую плотность встречного движения. Многовато машин для выходного дня… или он что-то пропустил? Например, начало Третьей Мировой… Черный юморок угас сам собой под воздействием металлического потока, вырвавшегося прочь из города, словно зловонная струя внутренностей из раздавленной туши. Дождь смывал излишки цвета, и картина была почти черно-белой – мокрая трехмерная гравюра, изображающая современный вариант исхода.

Каплин не стал больше испытывать судьбу и растрачивать свое знаменитое везение до того, как оно ему действительно понадобится. Сбросил скорость и прижался к правой бровке, не обращая внимания на раздраженные и яростные вопли клаксонов тех немногих машин, что вынужденно плелись сзади. Несколько раз он почти машинально переключил станции: международные новости, общенациональные, региональные, местные. Ничего выходящего за привычные рамки. И все «новости» по-прежнему можно свести к двум – плохой и хорошей. Плохая: мир катится в ад. Хорошая: мир все еще в пути.

Через пару минут до него дошло: что бы здесь ни случилось, информация об этом никогда не попадет ни в одну из сводок. Он мог бы понять это еще там, в другом городе – уже мертвом. Истинная власть всегда остается вне поля зрения и окружена глубоким вечным молчанием. Марионетки ничего не знают о кукловоде. Им не хватает для этого самой малости – мозга.

<...>

Категория: Романы | Добавил: dash | Теги: Безбашенный Вавилон, роман
Просмотров: 107 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Ссылки
  • Книги Андрея Дашкова на ЛитРес
  • Книги Андрея Дашкова в Andronum
  • Писатель-фантаст Андрей Дашков
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Статистика
    Рейтинг@Mail.ru
    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    © Дашков А.Г., 2010-2016