Гостиница - Рассказы - Тексты - Произведения - Андрей Дашков
Андрей Дашков
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Романы [14]
Повести [17]
Рассказы [41]
Стихотворения [32]
Форма входа
Поиск
Главная » Файлы » Тексты » Рассказы

Гостиница
10.11.2010, 11:43

ukr_horror_2006_120kniga_tmy_2012_120Андрей Дашков

ГОСТИНИЦА

«Угораздило же меня так налакаться», -- подумал Седьмой, открыв глаза в абсолютно незнакомой комнате. Он действительно не помнил, как оказался здесь. Он не помнил и многого другого. В его памяти образовался провал без четко обозначенных временных границ, а то едва узнаваемое, что копошилось на дне в почти полной темноте, внушало необъяснимый страх.

Проделав несложные оценочные операции со своими ощущениями, он пришел к выводу, что вряд ли вообще пил накануне. Во всяком случае, он не испытывал ничего хотя бы отдаленно похожего на похмелье. Никаких намеков на экстраординарную дозу любого пойла крепче кефира. Голова была достаточно ясной, дыхание приемлемо свежим, желудок умиротворенным. Вскоре Седьмого посетило и вполне объяснимое желание отлить. Тем необъяснимее было главное – как, черт подери, он тут очутился?

Что-то пугающее, чуждое всякой рациональности, притаилось в глубине его неуловимо изменившегося существа. Перед этой внутренней угрозой казалась еще более смехотворной игра, которую он затеял с самим собой. Поиски надуманных причин, жалкие попытки угадать последствия. Ведь на самом деле Седьмой никогда не напивался до бесчувствия. Он был малопьющим в силу редкой особенности восприятия – алкоголь действовал на него угнетающе. Пару раз погрузившись в наичернейшую меланхолию, подталкивавшую к суициду, он с тех пор предпочитал держаться от нее на почтительном расстоянии.

Темный прилив лимфы... Холодок пробежал по коже, и Седьмой невольно переключился на мысль об отсутствии одежды. Он был гол как новорожденный и лежал на жестком матрасе, отчего чувствовал себя до крайности уязвимым. Спекулятивное предположение о ночи любви, проведенной с загадочной незнакомкой, опоившей его настоем забвения и навсегда исчезнувшей, пока утомленный любовничек сладко спал, было абсолютно неправдоподобным. А спутать реальность со сновидением Седьмому никогда не удавалось, о чем он порой искренне сожалел.

Мочевой пузырь снова напомнил о себе, а также о необходимости принять жизнь такой, какова она есть. Седьмой встал, и отправился на поиски туалета. Ковровое покрытие оказалось приятно упругим, но все же он предпочел бы обнаружить возле кровати свои домашние тапки. Не говоря уже о халате и прочем. Если его похитили, то он этого не заметил. На теле не было ни царапин, ни кровоподтеков. Да и, честно говоря, трудно представить, на кой черт его похищать и раздевать догола. А если это одно из дурацких телевизионных шоу и сейчас за ним наблюдают скрытые камеры, то он не помнил, чтобы давал согласие на участие в подобной забаве для кретинов с антенной вместо мозгов...

По ряду признаков комната была похожа на дорогой гостиничный номер – правда, без единого окна. Возможно, поэтому она казалась мрачноватой, несмотря на приглушенный зеленоватым абажуром свет прикроватной лампы и большое абстрактное полотно на одной из стен: пронзенные красной стрелой черные треугольники на небесно-голубом фоне. Седьмой про себя дал картине название: «Голубая мечта охотника». Какая чушь лезет в голову – при том, что у него, похоже, серьезные проблемы. Он давно заметил: даже самая мимолетная мысль никогда не приходит одна -- непременно в сопровождении других, прячущихся в ее скользящей тени, но тем не менее содержащих весь спектр взаимных влияний, вплоть до самоотрицания и злобного сарказма. Короче говоря, стайка крыс. Это же касалось и ощущений.

На что же способно голое, почти беззащитное, раздираемое сомнениями, непрерывно рефлексирующее наяву и без боя сдающееся хаосу безумия во сне, прямоходящее всеядное животное, если запереть его в незнакомом месте и частично стереть память? Или, точнее, на что оно НЕ способно?

Кажется, скоро он это узнает.

И Седьмой достаточно ясно понимал: то, что он узнает о себе, ему наверняка не понравится.

*    *    *
Она помнила, как ее зовут, - спасибо и на том. Бывало хуже. Восьмая столько раз просыпалась в чужих постелях и в незнакомых домах, что сейчас нисколько не удивилась. По правде говоря, она чувствовала себя даже немного лучше, чем обычно. Не было этого мерзкого привкуса во рту и поганого осадка на том, что могло с большой натяжкой считаться ее проклятой душой. В которую она вдобавок не верила.

В любом случае утро было для нее худшим временем суток. Кстати, откуда она взяла, что наступило утро? Ну ладно, раз проснулась, значит, так оно и есть. Восьмая обвела взглядом комнату без окон, освещенную двумя лампами с абажурами. Очень даже ничего. По крайней мере лучше, чем спальни подавляющего большинства ее клиентов. Вот только не видно выпивки. И самого мужика, конечно. Или мужиков? Хоть убей, она не помнила, кто ее подцепил, где и при каких обстоятельствах. А ведь трезвая была -- иначе сейчас в башке гудел бы чугун и, насквозь пропитавшись отвращением, она непрерывно сообщала бы себе, что люди -- дерьмо, она сама -- тоже дерьмо, и вся жизнь -- дерьмо. По большому и по малому счету.

Поскольку она была раздета, у нее не возникало вопроса, зачем она здесь. Проблема заключалась в другом: почему она ни хрена не помнит и на каких условиях придется работать. Судя по тому, что с нее сняли не только одежду, наручные часы и кольца, но даже ножной браслет, эти условия вряд ли ей понравятся.

Восьмой неизбежно приходилось рисковать. Пару раз она попадала в крутые переделки и до сих пор считала чудом, что осталась живой. Случалось, ее грабили, насиловали и избивали до потери сознания, после чего она долго зализывала раны и отлеживалась, не работая, а значит, голодала. Правда, были в ее жизни и белые полосы. Последняя такая полоса началась совсем недавно. Однако сейчас у Восьмой возникло стойкое предчувствие, что ничего хорошего ее не ожидает.

*    *    *
Чего Шестому не хватало, так это очков. Их отсутствие он ощутил сразу же после пробуждения. Он долго шарил вокруг себя, досконально изучив фактуру ткани, которой был обтянут матрас, затем обследовал прикроватный столик. Очков там не оказалось. И это было похуже, чем явное несоответствие высоты столика высоте привычной ему тумбочки, много лет стоявшей в его спальне.

На тумбочке, да и возле нее, всегда валялось множество книг, а среди них обязательно лежали очки. Что касается очков, Шестой был чрезвычайно аккуратен. Без них он превращался в получеловека, не способного разобрать, что творится в трех шагах перед его носом. И оставалось лишь беспомощно моргать, с растерянным видом озираясь по сторонам. Именно за это его дразнили еще в школе, нередко доводя до истерики. Сколько же он вытерпел насмешек и издевательств и сколько мог бы порассказать о жестокости детишек, считающихся невинными существами!

С тех пор он никому не доверял. Он был совершенно одинок и не знал другого состояния. Он чувствовал себя как рыба в воде в нереальных мирах книг и компьютерной сети, но чтобы читать и видеть значки на мониторе, нужны очки. Они так же необходимы, как, например, пальцы рук. Поневоле приходилось беречь их, и это сделалось почти инстинктом.

А вот сейчас все складывалось чертовски странно и чертовски неудачно. Если уж оказываешься непонятно где, то неплохо было бы по крайней мере осмотреться. Для начала. Однако он был лишен даже этой возможности. Впрочем, жизнь столько раз била его, в том числе ногами в живот, что он привык держать удар. Он знал: даже в самой паршивой ситуации самое главное -- выстоять первое время. Потом что-нибудь подвернется. Или не подвернется. Но рано или поздно все закончится. И это утешало Шестого, у которого не было никаких оснований считать себя баловнем судьбы.

В течение нескольких минут он собирался с духом, прислушиваясь к тихому тиканью часов, показавшемуся ему оглушительным, когда он обнаружил пропажу очков. Теперь его органы чувств приходили в норму -- по крайней мере пять из шести, потому что шестое чувство было у него достаточно развито. И сейчас оно подсказывало, что здесь есть и другие люди. Если он сделался беспомощным, значит, обязательно должен найтись тот, кто этим воспользуется. Такова была болезненная истина, выстраданная им до алмазного злобного блеска. Для чего нужен подслеповатый маленький толстяк, как не для того, чтобы оказаться в роли боксерской груши, набитой интеллектуальным багажом? Можно ли придумать лучшее мерило нежизнеспособности определенного подвида современного человека, лучшее свидетельство его вырождения?

Он сцепил зубы. В любом случае сдаваться он не собирался. Мощная воля, благодаря которой он выстоял в детстве и юности, продолжал учиться и работать несмотря ни на что, проявила себя и теперь. Он решил идти навстречу неизвестности, однако неизвестность опередила его.

В тишине, простреливаемой только тиканьем часов и ударами сердца, он скорее угадал, чем услышал, как в нескольких метрах от него открылась дверь. Кто-то прокрался в комнату и приближался к нему, стараясь ступать бесшумно. Шестой улавливал едва различимые шорохи – его слух до крайности обострился. При этом он лихорадочно соображал, что можно сделать, чтобы не напоминать самому себе так явно жертвенного барана.

*    *    *
Третий чувствовал себя прекрасно. Адреналин бушевал в крови, несмотря на то что прошло совсем мало времени после пробуждения. Ему был брошен вызов, и он этот вызов принял. Как всегда. Борьба за место под солнцем представлялась ему единственной альтернативой скуке – даже там, где солнца не было и в помине. И в предвкушении схватки жизнь снова обретала напряженность, потенциальная опасность стимулировала, а странное приключение начинало выглядеть приятным сюрпризом, будто в хлеву обыденности неожиданно потянуло свежим морским ветром.

Между тем речи не было даже о легком сквозняке. Поскольку отсутствовали окна и кондиционер, Третий сделал вывод о том, что должна существовать скрытая система вентиляции. Если же нет, значит, эта комната – просто душегубка. Впрочем, окажись он даже в заваленной шахте, все равно до конца искал бы способ выбраться на поверхность. Он ощущал в себе огромный запас жизненной силы.

Стоя в туалете над унитазом, он не без самолюбования поглядывал на себя в зеркало. Мускулистое загорелое тело бодибилдера, мужественное лицо, безотказный агрегат между ног. Он был привлекательным самцом и вовсю пользовался этим. Женщины -- слабые и жадные существа, рожденные, чтобы подчиняться и тешить тщеславие настоящих мужчин, -- были прекрасным объектом для демонстрации силы и для самоутверждения. Он не позволял им лишнего, да и сам всегда соображал головой, а не членом. Если какая-нибудь из безмозглых козочек все же взбрыкивала, требуя к себе «уважения», он немедленно ставил ее на место, а гордячек, считавших себя королевами, посылал к чертовой матери. Но смехотворнее всего были претензии этих идиоток феминисток -- с ними он не церемонился, убедительно доказывая, что о равноправии не может быть и речи. Но подавляющему большинству женщин и так нравилась мужская сила, которую он излучал. Они чувствовали себя под надежной защитой. Правда, недолго.

Красивая самка была всего лишь наградой воину или пирату. Позабавившись с живой игрушкой, следовало без сожаления выбрасывать ее и отправляться завоевывать новые. Только такая жизнь имела смысл и соответствовала его аппетитам и бьющей через край энергии разрушения.

Первым делом он стал подыскивать то, что можно было бы использовать в качестве оружия. На глаза не попадалось ничего приличного. Он не сомневался, что это не случайно. Кто-то позаботился о собственной безопасности. Третий хищно оскалился. Ему бы только добраться до этого ублюдка или ублюдков, а там посмотрим. На худой конец сошел бы и осколок разбитого зеркала, однако он не расставался с мыслью добыть что-нибудь посущественнее.

В конце концов он остановил свой выбор на ножке стола. Выломать ее оказалось легче, чем он ожидал. Таким образом он обзавелся четырехгранной дубинкой, да еще с шурупом на конце, резьбовая часть которого выступала из дерева миллиметров на пятьдесят. Это было уже кое-что. Поразмыслив, он выдернул сетевой шнур одной из ламп. В зависимости от обстоятельств провод мог послужить для того, чтобы связать кого-нибудь или придушить.

Теперь его тонус стал настолько высоким, что просто зашкаливал. Противостояние началось. И это была не какая-нибудь дурацкая компьютерная игра для дохляков, которые только и могут мочить виртуальных монстров из шестиствольных плевалок. Это была реальность, где перезагрузка вероятна лишь на том свете. Да и в этой вероятности Третий сильно сомневался.

Он подошел к двери, которая отличалась размерами и отделкой от тех двух, что вели в туалет и ванную. Замок был довольно хилым и выломать его в случае чего не представляло ни малейшего труда. Дверь оказалась не заперта. Он бесшумно приоткрыл ее и посмотрел, что ему приготовлено на первом уровне.

Он увидел длинный полутемный коридор с рядами почти одинаковых дверей. Они располагались по обе стороны и были разделены равными промежутками. Вдоль коридора тянулась лента однообразно серого коврового покрытия. Коридор заканчивался глухими стенами.

На каждой двери имелась табличка с цифрами. Значит, он все-таки находился в гостинице. И был «поселен» в третьем номере.

Он сделал из этого открытия кое-какие выводы. И отправился на поиски других «постояльцев».

*    *    *
Обнаружив свою наготу, Четвертая стыдливо прикрылась, хотя никто пока не покушался на ее невинность. Она не ощутила на себе и нескромного взгляда, если не считать всевидящего Боженьки, который почему-то был все-таки мужского рода.

Ее жесты были изящными по причине некоторой замедленности, кожа -- бледной, тело -- анемичным, глаза -- огромными и печальными. В детстве ее называли ангелочком. Она росла девочкой тихой и послушной, да в сущности такой и осталась. Грязь современной жизни не испачкала ее, порча обошла стороной; искушения она преодолевала без особого труда -- может быть потому, что еще не изведала настоящих искушений. Пугливо озираясь в мире насилия и разврата, где правил сатана, она обращала свой взор к совсем уже узенькой полоске голубого, не запятнанного пороком неба, словно к замочной скважине, через которую добрый Боженька следил за одной из своих дочерей, брошенных в самое кубло, дабы посмотреть, сумеют ли они сохранить драгоценную чистоту.

Сейчас она начала дрожать -- не от холода, нет, в незнакомой комнате было довольно тепло. Она дрожала, как грациозная лань, с которой грубо обошлись, запуская в вольер зоопарка. Грубость заключалась в странных обстоятельствах пленения, а прежде всего в том, что ее раздели. Чьи-то руки прикасались к ней, чьи-то глаза видели сокровенные места ее тела, пока она была без сознания. Впервые столкнувшись с чем-то подобным, ее неразвитый ум пасовал; остался только испуг, проникавший в каждую клетку и в каждый чрезмерно чувствительный нерв.

*    *    *
Господи, как же ему хотелось выпить! В этой чистой просторной комнате, менее всего похожей на вытрезвитель, не хватало самого главного, а значит, на остальное можно было не обращать особого внимания.

Первый с отвращением оглядел свое обрюзгшее тело. По опыту он знал, что, если лишился последних штанов, то и с выпивкой неминуемо возникнут проблемы. Ближайшее будущее рисовалось ему в самом мрачном свете.

Тем не менее он не изменил своему ритуалу. Пора было отправляться на промысел, оставшийся единственной хотя бы частично осмысленной линией поведения -- от опьянения к опьянению, чтобы заглушить боль, чтобы выжечь воспоминания, чтобы сделать терпимой невыносимую жизнь. Он не получал удовольствия, он пил по необходимости. В этом смысле он являлся профессиональным пьяницей. Он специально отравлял свой разум и в редкие промежутки отвратительной трезвости отдавал себе отчет в глубине своего падения.

Но возврат к прошлому был для него невозможен. Снова пробиваться «в люди»? Снова карабкаться наверх? Он уже побывал там и потерял все, ради чего стоило лицемерить, пресмыкаться, изображать не то, что ты есть на самом деле, работать локтями, пробиваясь к кормушке, которая снизу выглядит так привлекательно, а вблизи от нее все сильнее начинает разить предательством, продажностью, низостью и смрадом разложения. И главное, в какой-то момент вдруг обнаруживаешь, что потерял единственное, чем владел по-настоящему, -- самого себя. Медленное самоуничтожение. Чем оно в глубинной сути своей отличалось от того, которым он занимался теперь? Возможно, со стороны он выглядел сломленным и опустившимся -- да, собственно, таким и был, -- но кто рассудит, не требуется ли куда большее мужество, чтобы отказаться от власти, денег, удовольствий, комфорта, привилегий -- всего, что кажется целью краткой и в остальном бессмысленной жизни?

Он встал. Голова трещала. Это было не похмелье. Это было неприемлемое состояние организма, которое следовало как можно скорее устранить...

Он обследовал мебель и все закоулки комнаты, но не обнаружил ничего похожего на бар. Либо хозяин был трезвенником, либо держал спиртное в другом помещении.

Первый открыл входную дверь и лицом к лицу столкнулся с современной версией Тарзана. От классического типа этот отличался прической и узкой полоской незагоревшей кожи в тех местах, где торс переходит в бедра. В правой руке «Тарзан» держал ножку стола.

И ему не понадобилось много времени, чтобы занести ее для удара.

*    *    *
Шестой чувствовал себя как слепой бегемот на минном поле. Куда ни повернись -- все плохо. Самое худшее, что от него ничего не зависело. Пытаться сохранить достоинство? В данных обстоятельствах это означало невероятным образом балансировать на грани жалкого и смешного.

Он открыл глаза и различил только чей-то силуэт. Вроде бы не слишком большой. Шестой не сразу понял, что означают определенные особенности этого силуэта.

Кто-то подошел совсем близко, постоял возле него, а затем осторожно присел на краешек кровати. Напряжение стало почти невыносимым. Толстяку казалось, что он весь изошел потом.

Слабый запах духов. Ореол волос. Женщина? Если судить по ширине таза и плеч, а также по выпирающей груди, то да. Но по этим признакам Шестой и сам мог бы сойти за пышнотелую восточную красавицу. Одежды на женщине не было.

-- Хочешь, чтобы я поиграла с тобой? -- спросила она вкрадчивым тоном, в котором ласка прозвучала довольно фальшиво. И впервые с тех пор, как в детстве его купала мать, он ощутил женскую руку на своем члене.

Шестой подскочил будто ужаленный.

-- Эй! -- воскликнула женщина ошеломленно.

Разворачиваясь, он врезался во что-то бедром, но не обратил внимания на боль. Когда на пол грохнулась лампа, в комнате стало темнее. Он начал пятиться к стене.

-- Стой на месте, -- сказала женщина успокаивающе. -- Ноги порежешь.

Он послушался ее, понимая, что она права. Он снова выглядел идиотом, но как раз к этому ему было не привыкать. Между прочим, она не смеялась. В первый момент он удивился бы, если бы узнал, что она тоже чувствует себя полной дурой. Очень скоро обоим стало ясно, что она приняла его за кого-то другого.

-- Что тебе нужно? -- спросил он.

-- Черт! -- ругнулась она. -- Я думала, это тебе от меня что-то нужно.

-- Где мы?

Она хмыкнула.

-- Не знаю. -- И после паузы: -- Ну я-то ладно, а вот на хрена здесь ты, не понимаю. Извини.

Он внимательно вслушивался, поскольку его главный поставщик информации работал процентов на десять. Шестой не имел полного представления ни о лице женщины, ни о ее фигуре. Теперь она разговаривала естественно. Голос у нее был молодой, но немного подсевший. То ли от усталости, то ли от разочарований. Он никогда раньше не беседовал с проституткой, а теперь вдруг, обменявшись с нею двумя-тремя короткими фразами, почувствовал странную близость. Конечно, это было всего лишь наметившееся взаимопонимание потенциальных жертв. Оба попали в почти фарсовую ситуацию, и оба испытывали потребность разделить свою растерянность с первым встречным.

И все же предубеждение против чистоты помыслов рода людского было впечатано в каждую извилину его мозга. Он гадал, заметила ли она, что ему нужен поводырь, и стоит ли самому признаваться в этом. Можно ли ей доверять? Не воспользуется ли она явным преимуществом?

Он осознавал бессмысленность своих колебаний. Выбор был прост: принять ее помощь или остаться в одиночестве.

Тем временем женщина, вероятно, успела осмотреться в его комнате и пришла к определенным выводам.

-- У тебя, я вижу, тоже ни жратвы, ни сигарет. Надо валить отсюда. Не нравится мне это место.

То, что оба они были голыми, ее, похоже, нисколько не смущало. Она брала инициативу в свои руки -- и не только тогда, когда имела дело с робким и уродливым толстяком, который в тридцать два года все еще оставался девственником. Теоретически он знал, что в каждой женщине сидит мать -- одновременно заботливая и деспотичная, а пропорция того и другого изменяется в зависимости от обстоятельств. Сейчас она инстинктивно выбрала правильную линию поведения, и ему уже было не так трудно признать свою беспомощность.

-- Боюсь, что от меня будет мало толку. Без очков я очень плохо вижу.

-- А ты не бойся. -- С наблюдательностью у нее все было в порядке. Она сбросила матрас на пол, прикрыв им осколки разбитой лампы. -- Иди за мной, только мебель не ломай.

*    *    *
Четырехгранная дубинка, которая могла легко проломить Первому башку, опустилась. Третий ухмыльнулся. Это была самоуверенная ухмылка победителя, решившего, что в данном случае сражаться не с кем.

Первый привык к тому, что его не принимают всерьез. Его это нисколько не задевало, а порой, если дело все же доходило до потасовки, давало определенное преимущество. Законы улиц, на которых он проводил большую часть времени, мало чем отличались от закона джунглей.

Относительно «Тарзана» у него не возникло сомнений в том, что парень опасен. Знакомая порода. Такие понимают только один аргумент -- силу, а силой Первый давно не мог похвастаться. Да и в лучшие свои годы он бы вряд ли явился серьезным соперником для этой боевой машины. Оставалось руководствоваться старым правилом: «Ситуация всегда немного хуже, чем кажется».

Когда непосредственная угроза миновала, Первый бросил взгляд мимо «Тарзана» и увидел то, что вселило в него еще большую тоску. Коридор. Двери с цифрами. Значит, гостиница. Черта с два тут разживешься дармовой выпивкой. Этот качок наверняка не пьет. Где бы найти единоверца?..

Два голых мужика в незнакомом месте, без денег и без документов, -- это уже смахивало на плохую комедию. Или на начало анекдота, концовка которого пока не придумана. И кто будет смеяться последним, если вообще будет смеяться?

Третий втолкнул мужика, в котором сразу признал алкоголика, в номер и прикрыл дверь, оставив сантиметровую щель. Затем тихо, но внятно спросил:

-- Кого-нибудь еще видел?

Первый мотнул головой. Следовало отдать парню должное -- тот не стал задавать идиотских вопросов вроде: «Что ты здесь делаешь?». Обсуждать случившееся он явно не собирался. Достаточно было сопоставить некоторые факты, чтобы понять: они оба оказались в роли лабораторных мышей.

Но дело обстояло гораздо хуже.

<...>

Категория: Рассказы | Добавил: dash | Теги: гостиница, хоррор, рассказ
Просмотров: 431 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Ссылки
  • Книги Андрея Дашкова на ЛитРес
  • Книги Андрея Дашкова в Andronum
  • Писатель-фантаст Андрей Дашков
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Статистика
    Рейтинг@Mail.ru
    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    © Дашков А.Г., 2010-2016